В 2012 году я черкнул эту заметку на ЖЖ.
Не буду сильно редактировать.
Может самую малость косметики.
И теперь вместе посмеемся...
Конечно, я отдаю себе отчет в том, что писать о стихах, читаемых не в оригинале, и уж подавно, стихах которые были написаны более тысячи двухсот лет назад китайскими иероглифами, мягко говоря глупо, - такая попытка выдать нечто невообразимое и непостижимое за очевидную и легко познаваемую картинку выглядит смехотворной по сути , но есть один импульс, который заставляет меня все же совершить эту попытку. Импульс этот заложен где-то в глубине моего преклонения перед сохраненным в веках Словом, рождающим в читателе определенный спектр эмоций, связанных с действием общекосмической Красоты, той Красоты, что делает окружающий нас мир, и нас самих, лучше и чище.
Пусть мне недоступен оригинальный язык поэта, недоступна в полной мере палитра красок, которыми он разукрашивал четко выверенные контуры конструкций своих идей, красок, искрящихся неугасимой жизнью по сей день. Пусть я, быть может, тщетно пытаюсь смотреть в настежь распахнутые миры его грез, фланкированные мутными стеклами вдребезги разбитых дверей приблизительных литературных переводов, но я уверен: капли той вязкой и терпкой Красоты, что светом разбрызганы по осколкам стекол этих дверей, подарят мне малый шанс прикоснуться к Вечности, в которой растворился Поэт.
Книга стихов Бо Цзюй-и, мастера эпохи Тен, родившегося в 772 году, попала мне в руки недавно. Очередной раз перекапывая уже ставший родным букинистический магазинчик рядом с зоопарком, я наткнулся на старенькое изданье 1951 года, с переводами стихов, комментариями и вступительной статьей Л.Эйдлина, и гравюрами на дереве М.И.Пикова.
Лично для меня, а я не могу считать себя особым знатоком китайской поэзии, имя Бо Цзюй-и, или Бо Лэтянь, как его (и он сам себя в своих стихах) звали современники, стало неожиданно приятным открытием. Будучи достойным последователем таких звезд китайской словесности, как Ли Бо, Ду Фу и Ван Вэй, Бо Цзюй-и в наше время почему-то остается в тени.
В советские времена вышло несколько сборников его стихов.
И вот в одном из них, что попал мне в руки, в небольшой, но по-советски изнурительной вступительной статье, товарищ Эйдлин, со свойственным нашим доблестным филологам 50х годов жаром, описывает жуткую угнетенность крестьян в эпоху деспотии танских императоров, узурпировавших власть, трясущих бедных оборванцев до последней монеты, задирая налоги, дабы было чем осыпать своих, танских то есть, фавориток и родственников последних. После затянувшегося описания той самой «исторической картины», нашему Мастеру Бо, вдруг появившемуся на первом плане, отводится, как несложно догадаться, роль героя - титана.
"Бо Цзюй-и был поэтом-гражданином, видевшим задачу поэзии в служении людям, в борьбе с общественным злом. Такова была его поэтическая теория, и такова была его стихотворная практика".
Несмотря на свое далеко не пролетарское происхождение, образованность и приближенность ко двору, Бо, по словам Эйдлина, всегда оставался с народом. Ярким акцентом Эйдлин ввинчивает воспоминания очевидцев поэта, свидетельствующих о манере мастера каждый свой стих читать какой-нибудь простой крестьянской старушке, и если та ничегошеньки не понимала в услышанном, Бо тщательно переделывал стишок до тех пор, пока бабуля не ловила-таки просветление и незатейливый крестьянский катарсис.
И вот беда!
"Поэзия эпохи "шести династий" (4-6 вв.) часто становилась в оппозицию к традиционной рационалистической кунфуцианской литературе, призванной нести в себе конфуцианские этические и политические "истины". Бурное время, неуверенность в завтрашнем дне, хаос в управлении - все это заставило умы феодальной "интеллигенции" обратиться к даосизму, с его уходом от живой жизни, с его магией и поисками лекарства бессмертия, и к буддизму, обещающему "спокойствие и вечное блаженство после смерти". Поэты увлекались формой, и эпоха "шести династий" выработала и оставила последующим поколениям те правила стихосложения, на основе которых была построена вся танская поэзия".
Ай-ай! Но не всё так плохо складывалось для советского литературоведа, такого дружного, в унисон бьющего сердцем с сердцем победившего это мракобесие китайца! И просто необходимо было появиться проблеску в душном мраке формализма. Проблеском этим, по слову Эйдлина, угораздило стать жившему во второй половине 4 - начале 5го века поэту Тао Юань-мину.
Вот
"поэт громадного дарования, гений которого позволил ему вырваться из тины формальной поэзии его времени, а политический темперамент не дал отойти от борьбы со двором и погрузиться в даосскую мистику или буддийское созерцание".
Великим подвигом его стало то, что
"он в выспреннюю поэзию ввел тему труда и обыденной жизни, все те "низменные" вещи, которые составляют основу существования, он обратился в своем творчестве к народной поэзии".
Ну и угадайте на кого распространилось это могучее влияние Юань-миня? Правильно, на нашего Мастера Бо. Непосредственно и бесповоротно.
Если же мотивы буддизма и даосской мистики в стихах Цзюй-и появляются, причем иногда совсем недвусмысленно, то это не буддизм и дао, верьте советскому литературоведению, это просто печальные раздумья на мгновенье растерявшегося и слегка подавленного героя, который был не только свидетелем, но и одним из участников политической жизни страны. Во как!
"Отсюда грусть в его лирических стихах, но не подавленность, а печаль о том, что человек не может в полную меру наслаждаться теми радостями, которые предлагает ему природа".
А теперь серьезно.
Как бы не утомил меня своей вступительной статьей товарищ Эйдлин, я ему, все же, очень признателен, и кланяюсь в пояс за перевод стихов. Муза умолкает при звуках пушки, если вспомнить знаменитый фильм по О.Генри, но когда просыпается искусство, сама жизнь привстает на цыпочки, стряхивая с себя все суетное и преходящее.
И еще последний раз о статье: Эйдлин цитирует письмо Бо Цзюй-и своему другу Юань Чжэню:
«Кто знает, может быть, через сто или тысячу лет найдется такой человек, который прочитает мои стихи и полюбит их?».
Я полюбил его стихи.
И здесь выложу несколько из них, особо меня задевших.
Кто знает, может кто-нибудь разделит со мной это чувство, и мы вместе улыбнемся старику, взошедшему на вершину Сянлу.
Все стихи в переводе Л.Эйдлина.
После восстания проезжаю мимо Люгоуского Храма.
В девятый месяц во всем Сюйчжоу
С недавнею войной
Стенаний ветер, убийства воздух
На реках и в горах.
И только вижу, в одном Люгоу
У храма под горой
Над самым входом, совсем как прежде,
Белеют облака.
Днем лежу в постели.
Я обнял подушку -
Ни слова, ни звука, молчу.
А в спальне пустой
Ни души, я один с тишиною.
Кто знает о том,
Что весь день напролет я лежу?
Я вовсе не болен,
И спать мне не хочется тоже.
На берегу пруда.
1
Сегодня я строю
Беседку на запад от пруда.
Еще расчищаю
Я лес на восток от него.
А что я задумал,
То людям пока неизвестно:
Хочу приготовить
Местечко для встречи луны.
2
Ножом подрезаю
Я чащу густую бамбука:
Чем меньше бамбука,
Тем больше проносится ветра.
А что я задумал,
То людям пока непонятно:
Мне хочется сделать,
Чтоб волны гуляли по пруду.
Провожу ночь в бамбуковом домике.
Под маленьким домом, где книги и лютня,
Толпятся деревья бамбука.
Над печью, в которой глубокое пламя,
Горит одинокая лампа.
Кто в этом пустынном, заброшенном месте
Мне будет товарищем на ночь?
Даос, что готовит лекарство бессмертья;
Монах, в созерцаньи сидящий.
Покидаю цветы.
Среди цветов я живу легко,
Без лишних трудных забот.
Идет весна. Я знаю ее -
Такая весна стара.
Вот новый, кому на будущий год
Здесь править вместо меня, -
Не плохо, если будет и он,
Как я, любитель цветов.
Читая Лаоцзы.
"Кто говорит - ничего не знает,
Знающий - тот молчит".
Эти слова - от людей я слышал -
Лаоцзы сам сказал.
Но если так, и философ Лао
Именно тот, кто знал, -
Как получилось, что он составил
Книгу в пять тысяч слов?
Брожу один.
Я про себя распеваю даосскую
Книгу - она на устах.
Праздно держу из бамбука зеленого
Посох - он всюду со мной.
Стебли бамбука с цветами вечерними -
Вот и товарищи мне.
В лес я пришел и брожу в одиночестве,
Мне хорошо без людей.
Старые стихи.
Я ночью глубокой стихи прочитал,
Окончил и тяжко вздохнул.
Под лампой горящей слеза старика
Смочила седые усы.
Тетрадь старых песен, написанных мной
Лет двадцать иль больше назад...
Из вторивших им десяти человек
На свете уж нет девяти.
Окно на озеро.
Над озером вечер -
И спрятал красу свою лотос.
За окнами осень -
Глубоко раздумье бамбука.
И друга не вижу,
С кем можно беседу затеять.
Во всем этом доме
Одна только лютня со мною.
Жду ночного гостя - он не приходит.
Дождь моросит, и кидается ветер.
Занавес стар и измочен.
Четок бамбук, сосны тьмою укрыты.
Пламя светильника тускло.
Гость мой ко мне ночевать не приходит,
Стужи и мрака боится.
Так и стоит мной налитая чаша
Рядом с беззвучною лютней.
В зимний день возвращаюсь домой по пинцюаньской дороге.
По горной тропинке взбираться мне трудно,
И клонится солнце легко.
Деревья под инеем в дымном селеньи
Готовы ворон приютить.
Я к ночи домой не успею вернуться,
Но это, пожалуй, пустяк:
Три чары вина, только снятого с жару,
Вот будет и дом для меня.
Слушая цикад.
Там где-то цикады кричат-кричат,
И тянется нитью ночь.
Да тут еще этот осенний мрак,
И небо грозит дождем.
Как будто боясь, что в своей тоске
Забудусь я сном на миг,
Они переносят свой крик сюда,
Где я постелил постель.
Старость весной.
Я хочу не отстать от людей молодых,
Через силу гуляю весной.
Но я чувствую сам, что и ветер и свет
Не подвластны мне больше теперь.
На экранах, где пляшут и песни поют,
И на ширмах, средь пышных цветов,
Разве было когда, чтобы кто рисовал
Человека с седой головой?
Ивовый пух.
Когда на исходе и третья луна,
И я сединой убелен,
С весной расставаться на старости лет
Становится все тяжелей.
Порхающей иволге я поручу
Сказать моей иве в цвету:
Пусть ветер весенний придержит в ветвях,
Чтоб он не умчался домой.
В тонких одеждах на сытых конях.
Какая осанка –
Величием путь запружен.
Под седлами кони –
Их блеск озаряет пыль.
«Скажите на милость,
Откуда такие люди?»
И мне отвечают:
«Они состоят при дворе.
Со шнуром пурпурным –
Это вельможи да-фу,
С лиловою лентой,
Наверное, генерал.
Веселые, скачут
Они на военный праздник.
Их борзые кони
Несутся как облака.
В кувшинах и чашах
Там девять тонких напитков.
И с моря и с суши
Там восемь отборных яств.
Разложены фрукты –
Дунтинские апельсины.
Нарезана рыба –
С «Небесного озера» Линь.
Они наедятся –
Сердца их будут спокойны.
Они охмелеют –
Сильней распалится дух»…
Нынешним летом
В Цзяннани случилась засуха.
В селах Цюйчжоу
Люди едят людей.
Я остановился на ночь в деревне на северном склоне горы Цзыгэ.
С утра я бродил
По склонам горы Цзыгэ,
А вечером спать
К подножью в деревню сошел.
В деревне старик
Встретил радушно меня.
Он для меня
Открыл непочатый кувшин.
Мы подняли чарки
И только к губам поднесли –
Толпой солдатня
Внезапно к нам в дом ворвалась.
В лиловой одежде.
Топор или нож в руке.
Их сразу набилось
Больше десяти человек.
Схватили солдаты
С циновки мое вино
И взяли солдаты
С блюда мою еду.
Хозяину дома
Осталось в сторонку встать
И руки сложить,
Как будто он робкий гость.
В саду у него
Было дерево редкой красы,
Что он посадил
Тридцать весен тому назад.
Хозяину дома
Жалко стало до слез,
Когда топором
Под корень рубили ствол…
Они говорят,
Что на службу их взял государь,
Они берегут
Священный его покой.
Хозяину дома
Разумней всего молчать:
Начальник охраны
В большой при дворе чести.
Взбираюсь на вершину горы Сянлу.
За камни хватаюсь, цепляюсь за травы,
Больной, я присел отдохнуть.
Со мною бамбука зеленого посох
И белого шелка платок.
Когда-нибудь, думаю я, нарисуют
Картину «Лушаньский хребет»:
Там будет стоять человек на вершине
Горы, что зовется Сянлу.
И, кроме всего прочего, оставлю здесь ссылку на толковую статью о мастере Бо