Мы очень уважаем это старое дерево. Это липа и своё она уже отжила́.
Ей лет сто, а возможно и больше.
Могучая, в три обхвата.
Выросло она на окраине небольшой, в полтора десятка домов деревни Батово, что недалеко от границы с Латвией.
Сегодня в этой приграничной глуши нет доступных дорог, да и территория закрыта для праздного посещения.
Царство шелестящих листьев и камыша, сырых верхо́́вых болот, редкого лесного зверья и монументальных, заросших плотным мхом и кустами угрюмых сооружений.
Этому дереву повезло сразу же после рождения; его не тронула крестьянская коса, не затоптали домашние животные и не сломали деревенские детишки.
Подрастая, липа начала давать скромную кружевную тень и постепенно стала заметной на границе небольшого деревенского сенокоса сразу за крайними домами.
Поскольку никому она не мешала, убивать ее не стали – ну растет себе и растет.
Когда ее крона ушла вверх над деревенскими крышами, вокруг неё началась невиданная до сей поры работа.
В деревню стали прибывать неизвестные люди – часть в военной форме, а большинство в обычной гражданской одежде.
Военные разбрелись вокруг деревни, что-то высматривая на поверхности земли, показывая руками вдаль окружающего леса и болота, развернули большие листы жесткой бумаги.
Гражданские быстро ушли вглубь ближнего соснового бора и начали копать там глубокие котлованы.
Загудели двуручные пилы, на мох упали высокие и стройные сосны. Их быстро распилили и уложили поверх свежевыкопанных длинных рвов.
Так люди сделали для себя примитивные жилища.
Потом они вернулись в деревню с лопатами, топорами и другим многочисленным плотницким инструментом.
За крайними домами, между деревней и близким озером вручную начали копать большую яму, через несколько дней превращенную в глубокий квадратный котлован.
Поскольку людская суета бурлила всего сотне метров, дерево наблюдало её во всех деталях.
Выкопав котлован, люди стали привозить к нему много-много спиленных сосновых стволов, которые распускали на доски на тут же собранной пилораме.
В котловане застучали топоры и молотки и из него постепенно выросла непонятная угловатая деревянная конструкция.
Местных жителей немногочисленные люди в военной форме старались близко к стройке не подпускать, а тех, кто уходил в лес на промысел, снабжали листками бумаги, которые по возвращении забирали.
Когда строительство огромной деревянной конструкции было закончено, в деревню стали прибывать караваны накрытых брезентом тяжелых телег. Это было видно по усилиям, с которым поклажу тянули уставшие лошади.
Несколько раз вместе с тележными караванами приезжали здоровенные гусеничные трактора, впряженные в длинные металлические волокуши, заваленные каким-то непонятным железом.
Изнутри досчатого короба стал доноситься грохот и скрежет металла, скрип деревянных конструкций и громкие крики строителей.
В полдень грохот прекращался и строители выходили наружу. Усевшись на доски, ящики и лежавшие на земле бревна, люди обедали.
Пищу им готовили тут же, на большом костре, в закопченных металлических баках.
В свои подземные дома строители уходили уже в сумерках; стройка погружалась в темень и тишину.
Только жидкий костерок, поддерживаемый двумя рабочими, оставленными в качестве охраны, пульсировал среди штабелей досок, бревен, сложенных на землю широких листов железа и еще какого-то строительного имущества.
На следующий день все продолжалось в прежней суете, криках и грохоте.
Местным, даже не допущенным к стройке, уже было понятно – вокруг их деревни строят что-то военное, причем сразу в нескольких местах.
Этот вывод их особо не удивил; на той стороне границы такие же селяне активно поддерживали и распространяли слухи о том, что скоро начнется война с германцем и постепенно эта болтовня просачивалась в наше приграничье.
Одинокая липа во всем этом ничего не понимала. Её участь – расти и наблюдать, не вдаваясь в причины и суть событий.
Несколько недель тяжелейшего труда измотали строителей до предела, но, как оказалось, самое сложное было впереди.
В округу начали прибывать очередные караваны с бумажными мешками, каким-то диким количеством битого на куски камня; в ближайшем болоте выкопали здоровенные квадратные ямы, из которых к стройке возили грязную торфяную воду.
И вновь крики, грохот, скрежет, вой каких-то непонятных механизмов и суматошная беготня рабочих, толкающих по деревянным мосткам внутрь досчатого монстра тяжеленные тачки с темным густым раствором.
К удивлению, самая громкая и суматошная работа была закончена строителями очень быстро, за два дня и одну ночь.
Потом строители ушли, а громадина из грязных досок, окруженная бесформенным нагромождением строительного мусора осталась.
Деревенские, предупрежденные военными, чтобы не приближались к оставленному сооружению, постепенно потеряли страх и начали растаскивать плохо лежащие доски, куски металлической проволоки и обрезки железных прутьев.
Перед самой зимой затихшая стройка снова заполнилась рабочими.
Застучали топоры, зашуршали пилы, заскрипело раздираемое на части дерево.
Посреди всего этого шума из-под слоя досок начали проступать очертания чего-то могучего; темно-серая глыба, подобная невиданному монстру, вылуплялась из своей грязной деревянной скорлупы.
Когда доски были убраны окончательно, посреди заваленного строительным хламом пятака торчал вдавленный в грунт огромный монолит, непривычного в этих местах цвета.
Непривычным был и его вид – плоский, в двумя огромными, глубокими квадратными провалами на одной из стен.
За несколько дней рабочие убрали валяющиеся вокруг доски, железо, оставшийся мусор и ушли теперь уже насовсем.
Деревенские, привыкшие к грохоту стройки и перезнакомившиеся почти со всеми приезжими работягами, заскучали.
Затем приехали люди в военной форме и вокруг хмурого исполина началась новая возня.
Что-то привозили, что-то заносили внутрь, выкопали вокруг несколько глубоких ям и накрыли их свежеспиленными бревнами.
Местные, заранее зная, что соваться в это место нельзя, уже и не обращали внимание на весь этот непонятный им балаган.
Военные то приезжали, то уезжали...
Так прошла осень, зима и весна.
Новое лето началось неожиданно по-другому.
В деревне внезапно появились большие колонны военных, завыли двигатели угловатых тракторов, сотрясающих в своем движении пыльную дорогу и ближние к ней бревенчатые избы.
Громко было не только в этом месте. В стороне соседних деревень так же стучало, гремело и над дальними лугами и перелесками поднимались облака песчаной пыли.
Местные всполошились. Через несколько дней с части дворов начали выезжать груженые крестьянским барахлом телеги.
Кто-то выходил на улицу пешком, нагрузив на себя и своих домочадцев мешки и корзины, ведя за собой коз да коров.
Последние, как и наша липа ничего не понимали, однако окружившая их суматоха хороших надежд не сулила.
Ушла не вся деревня. Кому-то уходить было некуда, а кто-то и мысли не допускал, чтобы оставить родные стены.
Вскоре за далеким лесом загрохотало. Сильно и часто.
Очередная полупрозрачная ночь прошла в относительной тишине, в самой деревне и на окружающих ее холмах, накрытых туманной пеленой продолжалась спешная работа: стучали топоры, звякали по камням лопаты и все это переплеталось громкими людскими голосами.
В деревенских закоулках появлялись узкие окопы и траншеи, тут же заполняемые немногочисленными людьми в армейской форме.
До поры до времени на высокое дерево на краю деревни военные внимания не обращали.
На исходе ночи к нему подтащили длинную лестницу из тонких жердей, по которой на уровень самых верхних ветвей быстро забрался невысокого роста щуплый солдатик.
Так наша липа впервые получила военное значение.
Дальше все замелькало с бешеной быстротой.
Утром сильный и неутихающий грохот за ближним болотом начал разбавляться частыми сухими щелчками, переходящими в звонкие тре́ли.
Деревню стал накрывать шуршащий сверху вниз свист, заканчивающийся резким громом, от которого разлеталась земля и загорались высушенные жарой избы.
Стало страшно, но притулившийся среди кривых липовых веток солдатик сидел на своем посту как привязанный.
Когда высокую крону дерева пробивал шквал упругой взрывной волны, маленький человечек лишь скрипел зубами, да крепче цеплялся за шершавый ствол.
Ему приказали сидеть и смотреть, что происходит на подступах к деревне – он сидел и смотрел.
Грохот разрывов то приближался, то удалялся, в деревне горели несколько изб.
Сюда бой еще не пришёл, но в стороне границы, там, куда уходила единственная дорога, он громыхал уже в полную силу.
Вокруг липы военные продолжали что-то копать, переносить, то разбегаясь по окопам, то собираясь вновь для какой-то только им понятной надобности.
В дымной и пыльной суете, накрываемой отдаленным гулом взрывов и приглушёнными трелями пулеметных очередей, деревня прожила день, затем ночь.
За исключением некоторых изб, деревня уцелела, но была побита и истерзана вздыбленной взрывами землёй, разбросанными вокруг обломками домашней утвари и еще непонятно откуда взявшимися обломками ящиков, тряпками да бумагами.
Для наших бойцов в деревне короткая июльская ночь стала просто продолжением боевого дня.
В прозрачной темноте они рыли новые окопы, за углами уцелевших изб выкапывали позиции для пулеметов, разносили патронные ящики, мешки с гранатами, укупорки со взрывателями и еще много того, чем через несколько часов они будут убивать тех, кто пришел сюда убивать их.
В конце дня наша липа получила первое боевое крещение. Близкий разрыв вражеской мины вколотил в её ствол несколько раскаленных изогнутых осколков, не причинивших дереву ни малейшего вреда.
Солдатик сверху слез и умчался куда-то по своим военным делам.
Следующее утро уж точно было не долгожданным.
Бой начался внезапно и сразу же стал ожесточенным. Враг прорвался в деревню и наши бойцы встретили его густой стрельбой из-за уцелевших домов вдоль улицы, не позволяя чужой пехоте пройти дальше.
Когда враги стали обходить наши позиции по краю болота, по ним открыли огонь изнутри того самого сооружения, которое с огромным трудом построили два года назад.
Бой грохотал в деревне целый день.
Всё, что могло в ней сгореть - сгорело.
На единственной улице между грудами тлеющих бревен и неописуемого бардака обломков, остались лежать тела наших бойцов и трупы чужих.
И тех и других было много.
Дольше всего трещали выстрелы и взрывы у врытых в землю укреплений уже за дальней околицей.
К вечеру стихли и они.
Наших в деревне не осталось.
Три раза зимовала наша липа под лай чужой речи и звуки иноземных моторов.
В третье лето вокруг вновь загрохотало, засвистело и загудело. Но в этот раз все события понеслись уже в противоположную сторону.
В деревню, которой нет, вернулись новые люди, говорящие на незабываемом даже для деревьев родном языке.
Дальше липа росла уже в гордом одиночестве, посреди большого пустого поля, где когда-то жила старая деревня Батово, закончившая свой век за один огненный день.
Она оставила нам только свое имя и одинокое старое дерево, которое умерло уже на наших глазах, в полной тишине рухнув на вырастившую ее землю.
Внутри мертвого ствола до сих пор звенят сигналами оставшиеся с той войны осколки и пули, которые старое дерево не пропустило. Дай Бог, чтобы это спасло жизнь хорошему человеку.
Эта короткая история случилась такой, или почти такой, как я её написал.
Её ход и многие детали нам рассказала земля исчезнувшей навсегда деревеньки Батово и вкопанные в нее тяжеленные железобетонные громадины тех самых ДОТов, за строительством и сражениями которых успела понаблюдать наша старая липа.
Почему я уверен в том, что героиня моей истории все это видела?
Всё просто – она присутствует на военной аэрофотосъемке 1944 года на окраине превращенной в руины деревни.
___________________________________________________________________________________
Это только кажется, что деревья ничего не чувствуют.