Сегодня снова вернёмся к Чичикову, хотя казалось бы, он и так набит под завязку своими двойниками: Тесей, Гоголь, Андроник Комнин, антихрист, капитан Копейкин. Каждый гоголевский герой носит маску, порой даже несколько, и в придачу имеет двойное дно. Вот потому и вернёмся, чисто из любопытства — посмотреть, не укрылся ли под брусничным фраком с искрой кто-нибудь ещё, кроме обозначенных лиц.
Посмотрим. Вот в гостях у Манилова, например, Чичиков, совсем неожиданно переделывает популярную русскую пословицу в непривычную для нашего уха лексическую конструкцию: «Не имей денег, имей хороших людей для обращения». Первым делом даёт о себе знать аромат немецкой речи, но в этом нет ничего сверхъестественного, просто Чичиков зеркалит «немца» Манилова. Гораздо большего внимания заслуживают «хорошие люди для обращения», ведь это не деньги, чтобы пускать их в оборот. Но обращение обращению рознь, и велик соблазн предположить, что люди нужны Чичикову для обращения их в веру. Но и эта догадка не исчерпывает сути вопроса, поскольку городские чиновники подозревали в Чичикове не только Наполеона, но и фальшивомонетчика, а монеты — это, помнится, таланты. Значит, обращая в веру «хороших людей», вернее, людей подходящих для этого дела, Чичиков тем самым вводит в обращение фальшивые таланты. Фальшивый талант отличается от настоящего тем, что не поддержан наличием индивидуальности, которая сообщает божьему дару его неповторимость. Получается интересная картина: стоит человеку связаться с религией, вручить всего себя божеству, и он теряет важную оснастку своей души, и та становится мёртвой. Эврика, триумф и всё такое — чувствую себя человеком смышлёным. Но тут неожиданно появляется новая загвоздка: где Андроник и где вера? Тиран, палач, сатрап — и нате вам, вера? Нет. Скорее всего, просто показалось, почудилось, поблазнилось — смышлёная медалька летит на пол.
Ну что ж, заглянем во второй том, туда, где Чичиков объявляет полковнику Кошкарёву: «...о надобности вот в каких душах, с совершением таких-то крепостей и всех обрядов». Снова вклеилось неуместное, хотя и с претензией на шутку, слово «обрядов». Наверное, и на этот раз всего лишь случайное совпадение.
Едем дальше. Едем развеяться к нашим знакомым дамам. Там, в голубой гостиной, Софья Ивановна рассказывает Анне Григорьевне свежую новость о том, как Чичиков среди ночи вломился к помещице Коробочке: «...вдруг в глухую полночь, когда всё уже спало в доме, раздаётся в ворота стук ужаснейший, какой только можно себе представить; кричат: «Отворите, отворите, а не то будут выломаны ворота!» … Вообразите себе только то, что является вооружённый с ног до головы, вроде Ринальда Ринальдина, и требует: «Продайте, говорит, все души, которые умерли». Коробочка отвечает очень резонно, говорит: «Я не могу продать, потому что они мёртвые». — «Нет, говорит, они не мёртвые, это моё, говорит, дело знать, мёртвые они или нет, они не мёртвые, не мёртвые, кричит, не мёртвые».
Не знаю, как отнеслись бы к моим выводам санитары, но с ночным визитом ассоциируются три вещи:
- «Приду, как тать в ночи»;
- «Стучите, и отворится»;
- «Не мир я пришёл принести, но меч».
В сомнениях побредём дальше, пока не услышим обращённый к зеркалу крик замученного карьерными неудачами Павла Ивановича: «Мать ты моя пресвятая! Какой же я стал гадкий!» Опять. Не может быть. Или может? (Краешком глаза поглядываю на медальку — лежит себе, близко лежит.) Попробуем наудачу ещё разок, попытаем счастья в седьмой главе, где Чичиков своею собственной рукой оформляет купчую на души: «...бойко выставил он большими буквами: «Тысяча восемьсот такого-то года». Ага, значит, выставил число буквами... большими буквами... выставил бойко. Заглянем в греческий алфавит и поинтересуемся числовыми значениями больших букв. Ну да, так и есть, не попритчилось и не поблазнилось — за числами 1 и 800 притаились Альфа и Омега. В кириллице всё то же самое, только с иным названием букв. Да бог с ним, с палачом-сатрапом, столько попаданий в одну воронку — подымаю медаль с пола, дышу, протираю и вешаю на своё законное место. Теперь разбросанную по всему тексту шелуху мелких совпадений можно заметать веником на совок, без лишних нервов и прочих угрызений — шмык-шмык-шмык:
- Половой, кланяясь Павеливанычу, говорит: «Слава богу»;
- На балу раздаётся возглас: «Ах боже мой, Павел Иваныч»;
- Поп снимает шляпу перед знакомым нам экипажем;
- Сам Чичиков, то стрижёт ножками антраша, то, склонив голову набок, разводит руки в стороны, то подшаркивает сзади ножкой в виде запятой, и я, довольный, читаю: «За пятой».
Теперь уже не удивит, что с бритвой в руках, глядя в зеркало на заросшие после долгой болезни щёки и подбородок, герой в задумчивости бормочет: «Эк какие пошли писать леса», — не иначе имея ввиду писанные на левкасных досках канонические лики с раздвоенной бородкой.
Гулять так гулять. Заглянем к Чичикову в тот момент, когда он, проснувшись после коммивояжерской поездки, сплясал на радостях тропака в одной рубахе, достал из ларчика «записки» с перечнем купленных душ — записки, которые так и тянет назвать поминальными — и пытается по ним представить некогда живых мужиков: «...что вы, сердечные мои, поделывали на веку своём, как перебивались?» Перебивались? В том, что сердечные именно перебивались, мы с Вами сейчас убедимся. Итак, из четырёхсот купленных душ внимания Чичикова удостоились лишь одиннадцать.
Пять душ от Собакевича: Максим Телятников, Степан Пробка, Елизавета Воробей, Михеев, Григорий Доезжай-не-доедешь.
Пять душ от Плюшкина: Еремей Карякин, Антон Волокита, Никита Волокита, Попов, Фыров.
Одна душа от Коробочки — Пётр Савельев Неуважай-корыто.
Судьбы всех по очереди проносятся в неуёмном воображении Чичикова, но нам будут интересны только Степан Пробка и каретник Михеев. Вот что грезится новому их господину: «А! Вот он, Степан Пробка, вот тот богатырь,что и в гвардию сгодился бы… … Взмостился ли ты для большего прибытку под церковный купол, а может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, оттуда с перекладины шлёпнулся оземь, и только какой-нибудь стоящий возле тебя дядя Михей, почесав рукою в затылке, промолвил: «Эх, Ваня, угораздило тебя!» — а сам, подвязавшись верёвкою, полез на твоё место.»
Судя по всему, один купленный у Собакевича атлет сорвался с гвоздей, а его земляка с учётом первой неудачной попытки привязали к перекладине верёвками. И тот и другой довольно известные личности из свиты Андроника, это Стефан Агиохристофорит и Михаил Хаплухер. Как утверждает наука история, Стефан в отсутствии шефа решил самочинно арестовать представителя военной элиты Исаака Ангела, что спровоцировало городской бунт, обернувшийся для базилевса и его команды фатальными неприятностями. Из гоголевского откровения следует, что Стефан и Михаил добровольно пошли на крест за своим боссом, надеясь тем самым сыскать себе награду на небесах и попасть под купол храма, как, собственно, Гоголь и пишет: «... для большего прибытку…». Участь их имеет явные параллели с двумя евангельскими распятыми разбойниками. Был ли распят вместе с ними сам Андроник неизвестно, но из сюжета ясно, что ему удалось уйти живым, восстановив своё «колесо».
Вернёмся к общему списку душ — их всего одиннадцать. Куда девался двенадцатый? Двенадцатым неожиданно оказывается Ноздрёв. Проследуем с Вами на губернаторский бал, где Чичиков пользуется всеобщим обожанием и вниманием дам. Сам губернатор удостаивает его дружеской беседой. Всё шло как по маслу, пока не появился Ноздрёв, тащивший за собой под руку прокурора. Приведу сказанные им в адрес Чичикова слова — их будет много: «А херсонский помещик, херсонский помещик! … … Что? Много наторговал мёртвых? Ведь вы не знаете, ваше превосходительство (губернатор)… … Он торгует мёртвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! Ведь ты — я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу повесил! … … Послушай, Чичиков, да ты скотина, ей-богу скотина, вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор? Послушай, Чичиков, ведь тебе, право, стыдно, у тебя, ты сам знаешь, нет лучшего друга, как я. Вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор? … … Чичиков, ей-богу… Позволь, душа, я тебе влеплю один безе. Уж вы позвольте, ваше превосходительство, поцеловать мне его». Иуда Ноздрёв в своей хмельной речи злоупотребляет частым упоминанием губернатора и прокурора, под которыми следует понимать царя Ирода и прокуратора Пилата. Значит ли всё это, что главный герой поэмы вдобавок ещё и главный герой евангельских рассказов? Навряд ли. Скорее всего, история второго лишь списана с истории первого, и произошло это не ранее конца двенадцатого века. Точь-в-точь такая же версия имеется и у скандально известных флагманов альтернативной истории Носовского и Фоменко, которые пытаются математически обосновать то, что Гоголь, опередив их на полтора века, дал бездоказательно, на правах непосредственного участника событий.
Предположим, что евангельские истории частью списаны с антихриста Андроника, но если есть антихрист, то должно быть где-то рядом и христианство? Как ему не быть, имеется в наличии, но оно заметно моложе антихриста — ему всего шестнадцать, в то время как Андроник, по замечанию Автора, не молодой и не старый, и, может быть, ему «нет ещё и пятидесяти», как записано в Евангелии от Иоанна (8;57). Вспомним, что губернаторская дочка — это похищенная Тесеем Елена, а раз уж греческий Тесей оказался Андроником, да ещё и прообразом самого Иисуса Христа, значит, Елена олицетворяет похищенное им христианство. Откуда оно могло взяться в двенадцатом веке? Ответ нас ждёт в лице губернаторши, явившейся на бал, вопреки местной моде в чалме с «павлиновым» пером, что отсылает нас к культуре Багдада, а это, в свою очередь, даёт повод предположить, что раннее христианство вышло либо из зороастризма, либо из ислама. Учитывая разницу в двенадцать веков между гоголевской историей и официальной, может быть всё, что угодно. По крайней мере, губернаторская дочка носит простенькое белое платье, цвет которого священен для зороастрийцев. Зороастризм основан на дуализме — наличии хорошего бога и его плохого антагониста, а значит, мир делится им на чёрное и белое, на праведность и грех. Это позиция Справедливости, на которой основываются принципы небесной канцелярии. Следовательно и зороастризм, и ислам являются их проектами. Немного смущает, что рождение новой религии случилось, по меркам истории, поздновато. Но вот что об этом говорит сам Гоголь: «И во всемирной истории человечества много есть целые столетия, которые, казалось бы, стоит вычеркнуть и уничтожить, как ненужные».
Итак, Андроник присмотрел себе новую религию, пришедшую на смену старой, потерявшей актуальность, и нашёл её гораздо привлекательней всех остальных, что выяснилось на балу у губернатора. Впервые встретились эти двое в пути-дороге, когда на бричку Чичикова «...наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздался крик сидевших в коляске дам, брань и угрозы чужого кучера...» По всему, шестёрка лошадей обрушилась на птицу-тройку откуда-то сверху, экипажи перепутались, и чичиковский конь Чубарый, пользуясь тем, что оказался в новой компании, нашептал на ухо своему новому соседу «...чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал ушами». Экипажи и само событие разберём в отдельной теме, а сейчас для нас важно описание юной незнакомки и реакция на неё Чичикова. «...молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами, весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке. Хорошенький овал лица её круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то прозрачною белизною, когда свежее, только что снесённое, оно держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца...»
В новой религии явно присутствуют признаки жизни, земная простота и непорочность, но реакция Чичикова далека от романтики: «Славная бабёшка! ... она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и выйдет дрянь». Сбылось ли предсказание Чичикова? Откроем пьесу «Женитьба», с первоначальным авторским названием «Женихи», в которой невеста Агафья Тихоновна — это и есть сам Гоголь, а пришедшие на смотрины женихи — это религии. Среди них есть и экзекутор Иван Павлович Яичница, символизирующий собой правоверную церковь. Имя и отчество экзекутора предполагают, что отцом его является Павел Иванович Чичиков. Гоголь же примерил на себя женский образ в полном соответствии с пассивной ролью обращённого в рамках отношений его с церковью. Яичницу интересует не столько невеста, сколько её приданое, начиная от каменного двухэтажного дома и до столовых ложек. Он надменен и спесив. Невеста убегает от него с криком «Ух, прибьёт, прибьёт!», Тётка невесты, Арина Пантелеймоновна, прибегает и убегает с тем же криком. Вторит им и сваха Фёкла: «Ты человек тяжёлый, ни за что прибьёшь.» Что может означать этот тройной повтор, ума не приложу. Чем прибьёт? Куда?
Смотрины оканчиваются ничем, наученная посредником Кочкарёвым, невеста гонит женихов прочь: «Пошли вон, дураки!» Получив от ворот поворот, убедившись в фиктивности приданого, Яичница сразу же замечает, что у невесты слишком длинный нос, а длинный нос — это визитка Гоголя. Обращаясь к свахе, он прибавляет: «А невесте скажи, что она подлец!» На данный момент из этой фразы мы с Вами можем извлечь только то, что невеста — мужского пола. Но запомним её: фраза имеет ещё одно важное значение и пройдёт через всю поэму красной нитью.
В разговоре невесты с Кочкарёвым, который склоняет её к буддизму, выясняется, что с их общей знакомой случилась неприятность:
Агафья Тихоновна: «Ах, ведь вы не знаете, с ней ведь история случилась».
Кочкарёв: «Как же, вышла замуж».
Агафья Тихоновна: «Нет, это бы ещё хорошо, а то переломила ногу».
Кочкарёв: Да то-то я помню, что-то было: или вышла замуж, или переломила ногу».
Этот коротенький диалог сообщает нам небольшой секрет: общая знакомая — это Андроник Комнин, который для религий точно такая же женщина, как и Гоголь. Андроник не принадлежал ни к одной из церквей, находился, так сказать, между небом и землёй, проигнорировал и небесную Анну Григорьевну, и земную Софью Ивановну, не выбрал себе прибежища и в результате лишился ноги. Для Кочкарёва между переломом ноги (потерей индивидуальности) и женитьбой (обращением в религию) нет никакой разницы, но Агафья Тихоновна, уже терявшая конечности семь веков назад, разницу знает и не хочет испытать это вторично.
Из кандидатов в мужья остаётся один Подколесин, он же буддизм. Кочкарёв его рекомендует «как редкого человека, какого не сыскать» и, чтобы у читателя не оставалось сомнений, называет его смертным, ведь буддизм — это путь, а не религия, а его отец — принц Гаутама, всего лишь человек. Но и Подколесин сбегает от невесты, выпрыгивая в окно, со второго этажа. Его можно понять: связываться с опальным антихристом себе дороже.
Как же получилось, что златовласка с личиком, подобным свежему яичку, сменила пол и превратилась в экзекутора Яичницу? Цепочка трансформаций такова: Андроник, присвоив себе новейший проект небесной канцелярии, ещё не раскрывший до конца свой потенциал, заменил в нём элементы светского эпикурейства элементами буддизма, для которого на весах вечного блаженства этот мир не значит ничего. В эту модификацию он добавил стяжательскую жилку иудаизма, и получил в результате свою собственную религию. Резоны данного предприятия вроде бы очевидны: Константинополь слишком многонационален и для сплочения различных религиозных партий требовалась универсальная, устраивающая всех вера. Плюс к тому —независимость от «женихов». Это если обойтись общими словами. Чтобы хорошенько разобраться с этим вопросом, необходимо подробно ознакомиться с помещиками второго тома и не только с ними, для чего потребуется немало места, а поэтому вынужден временно попридержать тему до подходящего случая.
Автор: Golos IzZaPechki