На пути у дорожных строителей возник каменный крест, уходящий, по словам местной жительницы, глубоко в землю. Она готова защищать святыню ценой собственной жизни. Какое решение примет начальник участка?
Читайте рассказ «Крест» Сергея Седнева.
Примерное время чтения — 6 минут.
Семён Васильевич, начальник участка, сидел в своём вагончике и смотрел на карту, разложенную перед ним на столе. О работе думать не получалось: мешало назойливое желание хлопнуть стакан водки. Почему оно возникло, было совершенно непонятно. Никаких особых причин для этого не существовало. Позавчерашний разнос в тресте за отставание от графика работы? Неприятно, но привычно. К тому же, начальство и само понимало, что в этот раз не подчинённые виноваты — погода. Последние три недели шли такие дожди, что работать стало невозможно: техника вязла, кругом сплошное болото. Сегодня только второй день, как перестало лить с неба. Поэтому ругали так, для проформы — от бессилия, что ли. Неприятный разговор с женой по телефону вчера? И это, к сожалению, уже стало привычным, особенно с того времени, как он связался с буфетчицей Людочкой. Догадывается она, или какой «доброжелатель» шепнул? Хотя вряд ли. Две тыщи вёрст с гаком до жены, никто в ту сторону не ездил, разве что позвонили… Телефонистка могла подсказать номер «доброжелателю», да хоть бы и самой Людке. Стервозная она!
Было восемь утра. Семён Васильевич уже два часа как на ногах и позавтракал плотно, а к работе всё никак не мог приступить. Перед глазами, вот здесь, на этой самой карте, почти реальный, стоял гранёный сверкающий стакан, в который, булькая, наливалась чистейшая, прозрачная водка. Нет, водочка! Семён Васильевич не был алкоголиком, его нельзя было назвать даже пьяницей. Не то чтобы чужд, выпить он мог, и крепко, но в рабочий день — редко. А так, чтобы с утра, — никогда, даже после эксцессов не опохмелялся, не было нужды. Да и эксцессов не было уже недели две.
Наконец он не выдержал — вскочил со стула, достал из шкафа бутылку «Столичной» и стакан, поставил его на стол, на карту (всё как в мечте!), налил, поднял и жадно припал к нему губами, как будто к «живоносному источнику». И она, водочка, полилась внутрь, обжигая глотку и разливаясь теплом сначала в животе, а потом и по всему телу. Поставив со стуком стакан и крякнув, Семён Васильевич отрезал себе кусок хлеба и колбасы (которые нашлись в том же шкафу), сел и начал медленно жевать. Ему стало хорошо, несказанно хорошо. Так он сидел, жевал, ни о чём не думая, весь отдавшись процессу. Повторить водки не хотелось. Ему нужен был только этот стакан. Но колбасы хотелось; и он взял себе ещё.
В дверь постучали:
— Заходи! — жуя и поэтому не совсем внятно позволил Семён Васильевич.
Это был бригадир, Григорий Демьянович. Увидев начальника с колбасой во рту и с бутылкой водки на столе, он остановился посреди помещения и недоумённо уставился на эту картину, забыв, по-видимому, зачем пришёл.
— Садись, чего стоишь? — благодушно предложил Семён Васильевич.
Бригадир сел на стул, продолжая молчать.
— Гриша, хочешь выпить? — спросил Семён Васильевич.
Григорий Демьянович отрицательно помотал головой и наконец-то разверз уста, хотя и не совсем уверенно:
— С-семён Васильич, чем сегодня займёмся: будем дальше валить или разровняем свободный участок?
— И тем и другим, Гриша, и тем и другим… Если, конечно, ты хочешь получить премию в конце квартала. Хочешь, Гриша?
Бригадир нервно улыбнулся:
— А то как же… Кто ж не хочет?
— А на кой она тебе? Зачем тебе деньги, Гриша?
Семён Васильевич почувствовал, что выходит из блаженного состояния и готов погрузиться в рабочие вопросы. Благодать уходила, оставляя после себя тонкую дымную струйку сожаления.
— Как это… зачем? — улыбка Григория Демьяновича стала шире, на лице появилось понимание, вместе с облегчением: — Шу́тите, Семён Васильич?
— Да нет, Гриша, не шучу, — ответил Семён Васильевич, вставая. — Ну, пойдём смотреть.
Они вышли из вагончика. Семён Васильевич не шатался; по нему вообще нельзя было сказать, что он выпил. При его богатырском сложении нужно было три или четыре таких стакана, чтобы появились явные признаки опьянения. Они прошли к дороге. В само́м лесу почва подсохла, благо сосняк, грунт песчаный. В общем, деревья валить можно. А вот дорога… Такая же каша.
— Как думаешь, пойдут бульдозеры? — спросил Семён Васильевич.
— Пойдут, — уверенно ответил Григорий, — и тягачи пойдут! А вот грузовики…
— Сам знаю, что грузовики, — раздражённо прервал Семён Васильевич. — Ладно, начинайте. Вывоз организуем через пару дней. Синоптики обещали сухую погоду надолго — антициклон, говорят, устанавливается.
— Хорошо бы… Антициклон, — кивнул бригадир.
Семён Васильевич сходил на телефонную станцию и позвонил в трест, рассказал о ситуации на участке. Там согласились, что вывоз леса и доставку стройматериалов лучше организовать через пару-тройку дней. Но в остальном приказывали торопиться, чтобы ликвидировать трёхнедельное отставание от графика.
Выглянуло солнышко, становилось тепло. Возвращаясь на участок, Семён Васильевич расстегнул плащ. По дороге зашёл в мастерские, перебросился парой слов с тамошним бригадиром. Бульдозер и грузовик, вышедшие из строя во время непогоды, рабочие уже починили своими силами, чему Семён Васильевич был очень рад и похвалил ремонтников. Столовую обошёл стороной, чтобы избежать встречи с Людочкой.
Вернувшись к вагончику, он переобулся в высокие резиновые сапоги и направился на передовой край участка. Там он, вопреки ожиданиям, застал не трудовой процесс в разгаре, а небольшую группу работников, столпившихся возле заглушённого бульдозера и о чём-то спорящих, оживлённо жестикулируя. Семён Васильевич подошёл, угрожающе насупив брови. Кажется, Григорий и впрямь принял за шутку его предупреждение о лишении премии. Бригадир и сам стоял среди собравшихся, и вся работа тоже стояла. Это было странно. Это был непорядок. Видимо, что-то случилось.
Подойдя поближе, Семён Васильевич увидел среди людей старушку, которую издали не заметил, что было неудивительно, учитывая её маленький рост и обступивших её кругом дюжих рабочих. Смешная такая старушонка, в пуховом платке и ватнике. Наверное, из деревни по соседству. Полы её длинной, серой с цветочками юбки были забрызганы грязью. Но голос имела, хоть и старческий, но звонкий, хорошо доносившийся до ушей Семёна Васильевича, перекрывая гомон лужёных и калёных мужских глоток.
— В чём дело, Григорий Демьяныч, почему стоим? — грозно осведомился Семён Васильевич, подойдя.
Все собравшиеся разом замолчали и, как по команде, повернулись к нему.
— Да вот! — первым опомнился бригадир, показывая на старуху. — Пришла, не даёт работать.
— Как так? — не понял Семён Васильевич и склонился над старушкой. — В чём дело, мамаша?! Что случилось?!
— Не кричи ты так, не глухая! — ответила бабуля, без страха глядя на нависшего над ней, как гора, начальника. — А в том, что нельзя здеся ехать, пущай свернут в сторону!
Семён Васильевич недоумённо оглядел рабочих. Петро, бульдозерист, украинец, пояснил:
— Хрэст тут, прямо на пути, дэ дорога должна пройты. Камьяный. Вона каже нибы церква тут була, чи молывся хтось, подвижник якийсь. Та ось, Федька наш, йийи знае. Федя, розкажи Семён Василичу, — Петро, махнув рукой, призвал поближе местного паренька, Фёдора, подрабатывающего на строительстве.
Тот, сняв почему-то кепчонку, начал захлёбываясь, рассказывать:
— Наша это бабка, деревенская, Ефросиньей зовут. Старая уже очень, дореволюционная. Родилась, значит, ещё при царском режиме. Поэтому тёмная — всё молится да про Бога говорит.
— Ну, религия у нас сейчас не запрещается, — заметил Семён Васильевич. — Времена другие. Даже вон по телевизору попов стали показывать. Хотя ещё Никита Сергеич обещал показать последнего… Не вышло — Никиты Сергеича уже нет, а попы есть. Вот так-то, брат! Ну, и дальше?
— Дальше… — продолжал Федя. — Дальше тут у нас, в лесу, крест стоит давно, сто лет, наверное. Ничего особенного, стоит и стоит, каменный, никто, кроме неё вот, на него внимания не обращает. Старики говорят, что во время войны в этом лесу жил какой-то монах, молился здесь кресту этому, и теперь она говорит, что нельзя мол крест трогать — святое место, — закончив, парнишка счастливо вздохнул и победно взглянул на старушку.
Бабка Ефросинья внимательно, не перебивая, слушала Федьку, а дослушав, состроила презрительную гримаску. Это выглядело так уморительно, что Семён Васильевич еле сдерживался, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.
— Э-эх, нехристи повырастали! «Какой-то монах!» — передразнила она Фёдора, снова так смешно, что Петро не выдержал, прыснул. — Не какой-то, а святой жизни человек, преподобный, можно сказать, иеромонах Серафим! Он всю войну на этом месте молился, денно и нощно. И не кресту, а Господу Богу! За всех нас и за вас тоже, за будущее. А потом исчез, сразу после Победы. Может, ушёл куда, а может ангелы унесли, а может и НКВД увело. Не знает никто. Так вот, он говорил, что на этом месте церковь когда-то была, деревянная, в честь Воздвижения Креста Господня. Сгорела она, с людьми сгорела, ещё в никонианские времена. Потом на этом месте установили большой каменный крест. Отец Серафим предсказывал, что здесь снова будет построена церковь и монашеская обитель. Так что вертайте в сторону и не гневите Бога, — неожиданно закончила она.
Семён Васильевич, слушавший бабку вполуха, особенно когда пошли в ход разные церковные и не совсем понятные словечки, не вник в проблему, поэтому и сказал Петру:
— Ну вытащите ей этот крест. Подсохнет дорога — можно будет даже в деревню отвезти, пусть поставит у себя во дворе и молится.
— Не, — возразил Петро, — вона не цэ требуе. Вона хоче, шоб мы вообще звэрнулы в сторону, бо нэльзя на цьому мисци строить дорогу. Та и вытягнуть його так просто нэ выйдэ. Хрэст здоровэнный, з ным довго трэба морочиться. Та вы подыви́ться сами́.
Петро провёл Семёна Васильевича в обход своего бульдозера, где прямо перед ковшом, буквально в метре стоял, будто выросший из земли, толстый каменный крест. Увидев его, Семён Васильевич удивлённо повернулся к Петру:
— Ты же сказал, что большой, что трудно будет справиться?
А крест, хотя и очень массивный, толстый, в высоту был как раз по грудь Семёна Васильевича, рост которого был метр девяносто; то есть не более полутора метров.
— Та не, — покачал головой Петро, — Цэ тилькы верхушка айсберга. Вин на несколько мэтрив идэ в зэмлю и там, схоже, розширюеться. Тут скальна порода пидходыть блызько до повэрхни, вин, напэвно, з нейи и зробленый, з цельного камня. Просто за стилькы времени нанесло грунт. Зламать я його зламаю, каминь старый, покрошиться, а вытягнуть — навряд чы…
Семён Васильевич внимательно рассматривал крест, обходя его по кругу. Он был серого цвета, с явными следами времени и погоды: борозды, трещинки, ямки. Видимо, даже изначально, при создании, он был обработан нетщательно, грубо. А уж по прошествии стольких лет… Хотя с одной стороны на нём угадывалась какая-то резьба, а наверху, кажется, была надпись. Но разобрать что-либо не представлялось возможным. К тому же он и мхом оброс порядочно. Впрочем, было совершенно ясно, что никакой исторической или культурной ценности крест из себя не представляет. Семён Васильевич наклонился к основанию, раздвинул траву. Посмотрев, распрямился и сказал Петру:
— А ну, Петро, принеси лопату.
Тот побежал и через пару минут вернулся, с лопатой в руке. Тем временем все перекурили и выслушали от старушки ещё одну байку о подвижнике.
— Копни у основания, — велел Петру Семён Васильевич.
Бульдозерист начал копать. Рабочие снова курнули, а Семён Васильевич успел обсудить с бригадиром кое-какие текущие вопросы. Бабка упорно стояла, молча наблюдая за копкой. Минут через десять Петро остановился и крикнул:
— Гляньтэ, Сэмэн Васильович, може хватыть уже?
Семён Васильевич подошёл. Яма была, пожалуй, достаточная. Он наклонился, потом даже встал на одно колено, чтобы заглянуть получше. Да, похоже было, что крест уходит глубоко в землю. Вытаскивать его не было смысла. Странно, но под землёй хорошо сохранилось резное изображение черепа с костями. Распрямившись и отряхнув колено, Семён Васильевич обратился к старушке:
— А скажи, мамаша, зачем на кресте череп с костями? В земле хорошо сохранился рисунок, чётко виден.
— А это потому, — важно сообщила Ефросинья, — что Господь наш, Иисус Христос, был распят на Голгофе, где Адам похоронен. Это его череп, Адама.
— Адам — это кто? — уточнил Семён Василич.
— Первый человек, сотворённый Богом! — гневно отрапортовала бабка. — Не знашь, чё ли?
— А, это тот самый, который с Евой… Они ещё яблоко съели… Знаю, чего ж! — весело ответил Семён Васильевич.
— Ты крещёный хоть, али нет? — спросила Ефросинья.
— А чёрт его знает… Нет, наверное. Детдомовский я, родителей почти не помню. Отец всё по тюрьмам, а мать спилась. Когда бабка померла, меня в детдом, значит, — он достал папиросу, закурил.
— Нету на тебе креста, раз нечистого в таком деле приплёл, — рассудила Ефросинья. — Ну вот тебе моё последнее слово: вертай и креста не трожь. Я здеся перед трактором встану — будешь ломать, дави и меня.
— Что ты, бабка? — глядя в сторону и пуская дым длинной струёй, ответил Семён Васильевич. — Конечно свернём, не тронем крест.
Ефросинья посмотрела на него с недоверием — не ожидала такого лёгкого согласия:
— Не врёшь?
— Чего мне врать?
— Наказ отдай работникам, — потребовала бабка.
— Петро! — Семён Васильевич повернулся к бульдозеристу. — Отгони машину, будем обходить этот участок.
Петро удивлённо посмотрел на начальника и неуверенно двинулся к трактору. Григорий Демьянович хотел было запротестовать, но Семён Васильевич жестом его остановил. Бабка Ефросинья пронаблюдала, как Петро отогнал бульдозер, сухо поблагодарила Семёна Васильевича и направилась восвояси, мысленно приписывая свершившееся чудо молитвам «преподобного» Серафима. Семён Васильевич кликнул Федьку:
— Проследи за ней тихонько, куда пойдёт, — потом мне доложишь.
Григорий Демьянович отозвал его в сторону:
— Семён Васильич…
— Да погоди ты, Гриша! — перебил тот. — Пускай старуха отойдёт, и сразу начинайте.
— Так что, — обрадовался бригадир, — не будем обходить?
— Ты с ума сошёл? — засмеялся Семён Васильевич. — Это я так, бабку спровадить. Ты что, не понял?
— Да засомневался как-то. Вы ж так серьёзно… Значит, ломаем?
— Ломаем, конечно. Не возиться же с ним.
— Может, рвануть? — предложил Григорий.
— Зачем? Петро его бульдозером сломает. Камень старый, хрупкий. Здесь, в основании дороги, и оставим, гусеницами только надо размолоть. Вроде как и на своём месте остаётся, — пошутил Семён Васильевич, — и польза хоть малая будет — дорогу укрепит.
Прибежал, запыхавшись, Федя:
— В деревню пошла, домой!
— Хорошо, Федя. Спасибо. Иди трудись, — ответил Семён Васильевич. — И так уйму времени потеряли!
Он пошёл в вагончик перекусить, но только успел поставить чайник, как вбежал бригадир:
— Семён Васильич! Петро отказывается крест ломать!
Через минуту они вместе спешили на передний край участка. Возле стоящего бульдозера, опёршись об него спиной, хмуро курил Петро.
— В чём дело, Петро? — вкрадчиво поинтересовался Семён Васильевич, подойдя.
— Ни в чому. Нэ можу я хрест ламать. Святыня цэ, — ответил Петро.
— Какая ещё святыня? Ты что, верующий, что ли?
— Да, в Бога верую.
— И крещёный? — уточнил Семён Васильевич.
— А як же. У нас всих хрестять. И хрещеный в мэнэ е и хрэщенка.
Семён Василич сплюнул:
— Слухай, Петро. Ну это ж просто кусок старого камня. Ладно бабка тёмная, но ты! От кого от кого, а от тебя не ожидал! Лучший мой работник — и на́ тебе!
Петро бросил окурок под ноги.
— Нэ знаю, место святэ… Церква була… — неуверенно протянул он.
— Да какая там церковь?! Сказки это всё! Старый монах-бездельник выдумал, старуха малограмотная повторила. А ты поверил!
Видя колебания Петра, Семён Васильевич поднажал:
— Смотри, Петро, как хочешь. И без тебя найдётся кому сделать, только мы и так все под угрозой остаться без премии, так что потом не удивляйся, — и, развернувшись, широкими шагами зашагал обратно к вагончику. Многозначительно посмотрев на бульдозериста, бригадир заспешил за начальником.
Петро ещё некоторое время постоял опустив голову. Потом вздохнул и влез в кабину… Крест, хоть и с некоторым трудом, но удалось-таки сломать. Когда Петро, согласно распоряжению бригадира, бульдозером перемалывал камень, ему казалось, что под гусеницами хрустят человеческие кости…
Редактор Ася Шарамаева
Корректор Вера Вересиянова
Больше Чтива: chtivo.spb.ru