«...Запахи «Белых акаций» остались позади, электричка возвращала приятельниц в город. Муха лениво прогуливалась по стеклу, Анна всматривалась в себя и в пейзаж за окном. Состав наигрывал мелодии и ритмы, а пассажиры покачивались им в такт. Тела вибрировали, словно в трансе, подчиняясь таинственным и нестройным механическим звукам. Поезд то утробно ухал, то призывно свистел, набирал темп и вдохновенным оркестром катился по рельсам, заходясь в приветственном вопле при встрече с другими поездами. Пассажиры, воняя потом и беляшами, болтали без умолку, пытаясь его перебить. Им это удавалось только на станциях, когда состав затихал, словно перелистывая ноты. А женский голос, живший где‑то в хребте его кишок, объявлял остановки, как конферансье объявляет номера концерта. Анна сидела, вытянувшись в струну, нервно прислушивалась к себе и думала, а состав аккомпанировал ее мыслям: «Идет дрожь по телу и в груди. И никак не унять. Что‑то с сердцем. Нет, просто я сижу в моторном вагоне – специально
«...Запахи «Белых акаций» остались позади, электричка возвращала приятельниц в город. Муха лениво прогуливалась по стеклу, Анна всматривалась в себя и в пейзаж за окном.
Состав наигрывал мелодии и ритмы, а пассажиры покачивались им в такт. Тела вибрировали, словно в трансе, подчиняясь таинственным и нестройным механическим звукам.
Поезд то утробно ухал, то призывно свистел, набирал темп и вдохновенным оркестром катился по рельсам, заходясь в приветственном вопле при встрече с другими поездами.
Пассажиры, воняя потом и беляшами, болтали без умолку, пытаясь его перебить. Им это удавалось только на станциях, когда состав затихал, словно перелистывая ноты. А женский голос, живший где‑то в хребте его кишок, объявлял остановки, как конферансье объявляет номера концерта.
Анна сидела, вытянувшись в струну, нервно прислушивалась к себе и думала, а состав аккомпанировал ее мыслям:
«Идет дрожь по телу и в груди. И никак не унять. Что‑то с сердцем. Нет, просто я сижу в моторном вагоне – специально его выбрала. Меня притянул гул, отпугивающий остальных пассажиров. Я подумала тогда: "Вот и чу́дно – мне вас не надо. О люди, черти б вас всех взяли". Поезд – друг мой, а люди… Нет, не враги… Люди – они терзают».
– Уф, – устало подтвердил состав и поволок вагоны дальше, задавая зажигательный ритм, – чу‑чу‑чух, чух‑чу‑чух, чух‑чух‑чух!
«Я злая и так омерзительно на душе. Как тогда, когда уезжала от Него. Из Города, где потоки машин месили потоки дождей. О боги! Как можно жить?»
– Уу‑уу‑ууу, – подвыл поезд.
«В очередной раз спрошу себя: "А была бы я счастлива с ним?", и отвечу: "Конечно, нет". Какое хорошее счастье было на Финском заливе. Бегуны, собачники, собаки. Все говорили мне: "Доброе утро", а собаки целовали, как родную. Такая нереально реальная благодать во всем мире! И я была словно ангел. Но возвращалась к Нему – и спокойное, радостное счастье кончалось. Я больше не хотела возвращаться и ушла. И сейчас я не вернусь в то, что стало адом».
– Ух‑ух‑ух их! Ух‑ух‑ух, ух их! Ух их! – пригрозил состав, сотрясая пассажиров, и загрустил, – уууу‑ууу‑у‑ввв‑ы, уууу увы, увы.
«Я попытаюсь вернуться в рай – в свою деревню, в неизведанный мир из детства. Дом культуры развален, наверное… А, бог с ним. Пусть исчезнет и бурьяном зарастет. Ведь с него все и началось. Но где я тогда буду работать? Да нигде или где угодно – только не плясать. Попрыгунья стрекоза… Помертвело чисто поле».
– Кк‑ккк‑к, – прострекотал поезд и размерено добавил: – ггг‑гг‑гг.
«Помню свое первое впечатление о городе, на беду – сбывшееся: "и люди там, словно городские голуби: больные, грязные, суетливые". Так часто бывает: кажется, что все хорошо, солнышко греет и будущее светлое, но вдруг, на ровном месте – шквал, крушение и беспросветная хмурь. Все надежды и чаяния разбиваются вдребезги – не собрать, не склеить».
– О‑о‑о‑о‑о‑о… О‑о‑о‑о‑о‑о, – глухо и бесконечно согласился поезд и затянул роковое, неотвратимое и властное, – ээээээээ, э‑эээ‑э.
«Люди‑человеки. Участливые безучастные. Как смешно! Как грустно… Как всегда».
– Кк‑к‑ш‑ща‑щча‑ууу, – презрительно сплюнул поезд и расчихался, – чух, чши, шчи. Шчи!
«Петербург, при всех его грехах и дождливости, не был виноват в том, что мы разлюбили друг друга. Неповинный город. Без вины виноватый. Да, город был предлогом, официальной версией, обоюдно поддерживаемой».
– Бам‑бац, бац‑бам, – удивился поезд.
«Я стала тихой и спокойной, а буду еще тише и спокойнее. Наступит умиротворение, покой и ясность. Я научусь видеть и понимать. Перестану бояться и пугать. Поезд движется. Мысли движутся. Как и тогда. Но тогда дрожала я, а не моторный вагон. Ни деньги, ни квартира, ни балет – не важны для счастья. Если умеешь быть счастливым, то найдешь его в каждом моменте настоящего».
– Шч‑шч‑тшш, тшшч, – успокоил ее состав, а локомотив протянул гулко, но вкрадчиво: – гууу‑у, гууу‑ууу‑гу.
«Они считают, что я не могу быть счастлива. Я не буду никому ничего доказывать – просто стану счастливой. Уже стала. Не для того, чтобы завидовали, просто хочу смотреть и видеть. Обрести ясность. Страна облаков проплывает за окном, они нежатся под солнцем. Я хочу видеть жизнь, так же как вижу их. Я брошу все и уеду».
– Здззи‑дззи! Дзи‑зди, – вздрогнули засомневавшиеся стекла окна.
– Ух‑вы, ух‑вы, чух! Ух‑вы, чух, – пригрозил им поезд и уверенно пообещал Анне: – вооо‑ооо, ого‑го, вооо‑ооо.
Но девушка больше не слышала его, она перенеслась в прошлое и жила в другом дне. Видя иную, оборвавшуюся игру света и теней. Ощущая выветренные временем запахи, слыша смолкнувшие звуки.
Это воспоминание было ее неизгладимым, неизменным дежавю. И не было надежды забыть его, никакие запреты на возвращение, ограждения и замки́ не могли удержать Анну от проникновения в него.
Вот она стоит на кухне у окна, завернувшись в махровый халат. Цвет того халата пронзительно голубой, лазоревый. Из‑под золотистого бежевого абажура льется уют, а небо давит грязным мокрым войлоком, и кажется, что оно пахнет псиной. Она морщится и тихонько фыркает.
Ее тело разгорячено после страсти, но так быстро остывает, что пробирает озноб.
Он курит, шумно затягиваясь и выдыхая дым кольцами, они разбухают, змеятся и расползаются пластами. Господи, сколько раз можно просить не курить в квартире.
«После секса можно», «после ужина можно», «после душа можно» – он закуривает все, что делает, вдыхает‑выдыхает яд и, растягивая слова, заявляет: «Радуйся, что не закусываю. Талантливые люди часто бывают алкоголиками. Тебе со мной повезло, не придирайся по пустякам».
Пепельница рядом с сахарницей. Омерзительный запах, вызывающий тошноту и головную боль. Бесполезно просить, унизительно требовать и опасно спорить, проще не дышать. Кружится голова, она распахивает окно, на кухню врывается шумный холод улицы.
А два года назад, в первый раз, пахло осенними яблоками, они их ели, смеялись и целовались. Осенние яблоки пахнут земляникой.
– Я так устала. Обессилена. Опустошена.
– Прости, что ударил тебя, но ты так билась. Словно бабочка в стекло – рядом распахнутые двери, а она не видит. Скажи, как можно ее высвободить, не поймав, не повредив пыльцу на крыльях?
– Ты не прав. Должен был быть другой выход.
– Где вход, там и выход. Одна дорога и туда и обратно. Пропа́сть в про́пасть. Хм… Не напасть – вызволишься. Пойми, мою девочку необходимо возвращать в настоящее, иначе ее феи умыкнут.
Человек, проходивший под окном, поднял голову и завороженно уставился на нее, но опомнившись, поспешил дальше.
«Он не на меня смотрел, а на мой голубой халат – июльское пятно на хмуром небе, – поняла Анна и, улыбнувшись, решила: – Все будет хорошо. Когда я забеременею, он бросит курить ради ребенка. Наступят другие времена – нежные, надежные, радостные. Непременно. Тогда все станет очень хорошо».
– Да, наше золотое правило, формула счастья: «нужно чаще бывать в настоящем, отпуская прошлое и не гадая о будущем. Только полностью ощущая настоящее, человек может быть счастлив», – прилежно повторила она, вновь уверовав в чудо.
– Аня, забудь все, что я говорил. Это было всего лишь наживкой для тебя, моя любимая золотая рыбка. Я заманил тебя в аквариум. Не думай о настоящем. Порой оно такое, что в нем не то что быть счастливым, но и просто находиться нет никакой возможности. Хочется либо скрыться в прошлом, либо умчаться в будущее.
– Так омерзительно чувствовать себя жертвенным ягненком, нет – овцой. Заложницей мясника. Что ты со мной сделал? Что я с собой сделала? Что мы с нами сделали?
– Да‑да, все так. Молодец, девочка, тебе нужно выговориться.
– То есть я действительно «овца»?
– Аня, не цепляйся к словам. Это про всех нас. В той или иной степени все мы – жертвенные ягнята, бараны и овцы. Заложники мясников: людей, обстоятельств, времени, самой жизни. Пасемся в загоне с колючей проволокой, за бетонной стеной. Щиплем истоптанную колючую траву, с изрезанными языками, разбитыми лбами, по колено в собственном навозе.
– Ну да, а раньше мы видели миражи вольных лугов с изумрудной травой и прекрасными цветами. Там люди – братья и сестры, увлекательный мир без границ, все друг другу рады, проблемы только сплачивают, а ссоры пресекаются. Такой мир ты мне обещал.
– Любимая, но ведь не привиделось же это нам, в самом деле! То был не мираж! Это сейчас наши глаза застил адский дым. Полуослепшие души уповают на свет.
– Это твой дым, я всего лишь прошу тебя не курить в квартире. Ты даже этого сделать не можешь. Наша жизнь превратилась в тараканьи бега по лабиринту. Прыжки из загона в загон.
– Анна, слушай! Вся жизнь – это неизведанные катакомбы с новыми препятствиями и ходами. Что за поворотом? Где выход? Куда ни глянь – везде нужда, всего не хватает: денег, времени, понимания, мудрости. Благополучия не бывает.
Она смотрела на его длинные пальцы с трогательно идеальными ногтями. У всех мужчин такие сильные руки. Мужественные руки, страшные, безжалостные. Руки, которые могут схватить и ударить. Руки прирожденных убийц.
Его завораживающий голос. Этот голос был лучшим на земле, а стал глупым и презрительным. Как больно бьют слова! Как уверенно и громко наносят они удары.
– Я вижу выход: нам нужно расстаться. Прости, любимый.
– Ступай в постель, дурочка. Не корми меня проблемами. Я хочу кушать тебя.
– Вз‑зьззи‑ззьззь‑вз‑зьззи! Дьзи! Вз‑зьззи, – разбился купол, удерживающий вакуум вокруг Анны, и она очнулась.
В вагоне был переполох, пассажиры зажимали уши, вскакивали с мест, пихали свои лица в окна.
– Вз‑зьззи‑ззьззь‑вз‑зьззи, – поезд надрывно, оглушительно визжал. Этот звук рвал барабанные перепонки, высверливал мозг. Раздирал душу.
Что случилось? Оказалось, что ничего. Состав, как ни в чем не бывало, двинулся дальше. Разочарованные пассажиры недобрым словом помянули Каренину и, заскучав, успокоились.
На следующей станции Анна вышла, Муха вылетела с ней, а поезд прощально взвыл и почухал дальше»...
Продолжение следует ...
Предыдущие главы по ссылке:
https://dzen.ru/suite/094a91b9-50e3-4c2f-b243-5861e0224c0b
