В декабре 1941 года ранило под Москвой Василия, мужа Анастасии. Мина разорвалась рядом и осколками было посечено не только всё лицо, но и изуродовано сухожилие правой руки. Сделали в Москве операцию, но рука так и застыла обездвиженной, в форме ухвата. А жить как-то надо. Стал он сильно пить после фронта.
Сама-то, Анастасия, капли спиртного в рот не брала, разве только в церкви, на причастии. Да и когда пить-то, семью кормить надо. Настя по-прежнему работала и на элеваторе, и в пухартели, и вязала платки для семьи. На элеваторе работа была посменная: то в день, то в ночь. А в пухартели можно было брать работу на дом и делать, когда свободная минута выдастся. Бывало, что и на ходу: когда бежит на работу, то вяжет Настя серёдки для платков.
В колхозе хоть и давали на трудодни кое-какие продукты, только не хватало их. А то и вообще ничего не давали. Получили как-то раз муку, а она тёмно-серого цвета, напополам с землёй: не смешивается и в пельменном тесте, а в дрожжевом – опара не подходит. Что делать, всё колхозы отдавали на фронт, согласно государственного плана поставки зерна. Часть оставляли для колхозного сева, а колхозникам – то, что остаётся. Почти ничего не оставалось, выгребалось из закромов подчистую.
На элеваторе, хоть изредка, в счёт зарплаты, но давали Насте отруби, пшеницу, крупы. Тем и жили. Не жировали, но и с голоду не помирали.
Конечно, подворовывали потихоньку женщины на элеваторе. Шли с ночной смены: кто в лифчик, кто в штаны пшеницы да насыплют. Рисковали сильно! Тогда ведь и за горстку пшеницы могли на десять лет упечь в лагеря. Боялись, но тащили. Не от хорошей жизни, конечно, голодали сильно.
Работали женщины со щупом всю ночь на машинах с зерном и в жару, и в холод. Тут-то Анастасия и застудила ногу. То ли продуло, то ли в рейтузах холодную пшеницу домой несла, только загноилась у неё нога выше колена. Сначала краснеть начала, а потом так загноилась, что заражение крови началось. Врачи настаивали на ампутации ноги. Домашние средства не помогали.
Кто-то присоветовал Насте, что надо сырое яйцо взболтать, влить в шприц и сделать этой смесью укол в больное место. Пошли уговаривать фельдшерицу, Марию Андреевну. Та долго не соглашалась, боялась, потом всё же решилась. Сделали несколько раз эти уколы, гноя стало поменьше. Ноге стало получше, но без операции не обошлось: разрезали, почистили, удалили гной. Начала нога приживать. Спасли всё ж ногу.
Тут другая беда. Аппендицит. Хирургов в Саракташе не было, отправили Настю в Оренбург. Там и прооперировали. Хорошо, что младшая сестра, Маня, и за сыночком Настиным приглядывала, и помогала чем могла, и в город её отправили передачку Насте свезти.
Маня в городе никогда не была и на поезде не ездила. Билетов на поезд – не достать. Спасибо Марии Азарьевой, жене старшего брата Василия – Павла – помогла с билетами туда и обратно. С билетами в войну было трудно. Собрали дома кое-каких продуктов, дали немного денег в дорогу и отправилась Маня к Насте в больницу. Билет-то был, а мест в вагоне не было – битком вагон! Так и простояла она всю дорогу в тамбуре, промёрзла – насквозь.
Еле живая от холода вышла в незнакомый город и пошла. Пошла прямо от вокзала, не зная, где находится больница, в которой лежит Наля. Идёт и молится. Помог Господь, попалась на пути больница, а главное – неподалёку от вокзала. Та больница или нет, разбираться некогда было. замёрзла Маня. Зашла и пошла по коридору.
И ведь никто её не остановил. Открывает первую дверь, вторую, третью… А там – Настя лежит.
– Да как же ты меня нашла?! – Обомлела Настя.
– Нашла вот. Открываю двери палат, заглядываю, вот и ты лежишь.
– Тебя, чё, никто не выгнал?
– Нет.
– Ой, а яйца-то ты привезла какие, они ж мёрзлые!
– Ладно я сама не примёрла. А яйца оттают…
Так и держались друг за друга сёстры Семынины, так и помогали, кто чем мог.
Война хоть и закончилась, но сытней жить не стали. Василий почти все, что зарабатывал, тут же пропивал, тогда почти все пришедшие с войны безбожно пили. Видать, хотели забыть всё, что на войне увидеть довелось. Вот и он пил. Редко, когда копейку в дом приносил. Многих стриг бесплатно.
Тут ещё Василий взялся подрабатывать: собирали с другом Данилой рога крупного рогатого скота, стали делать гребёнки для волос. Ещё в войну начал мастрячить гребёнки. Родне всей наделал, на продажу начал изготавливать. Одна половина – редко расположены зубчики – для расчёсывания волос, а вторая – с мелкими и частыми зубцами – для вычёсывания вшей. Вшей тогда было много. Особенно лезли они в чистую голову. Да и старики говаривали, что вши – к беде. А как не к беде? Сначала война, смерти, голод, после войны – тот же голод, да нехватка мужских рук. Востребованы были гребёнки. Только сколько тех гребёнок продашь? Да и цену за них давали крошечную, семью не прокормить.
Только голову поднимать начали, налаживаться жизнь стала – новая беда. Выпил как-то Василий в незнакомой компании. Крепко выпил. Так выпил, что и не соображал почти ничего. Собрался домой. Тут двое попутчиков. Едва знакомых. Да ведь, когда пьёшь –все кажутся друзьями и братьями. Пошли втроём домой, в Черкассы.
По пути встретилась женщина: развелась с мужем и собиралась с кое-какими вещичками к родителям в другую деревню ехать. Двое попутчиков Василия женщину ограбили, отобрали пожитки –Василий с пьяну и сообразить ничего не успел. Успел –не успел, кому докажешь. Тем более, что половину он и не помнил. Приполз кое-как домой, а наутро – милиция в дом с обыском пришла. Обыскали – нет вещей женщины, не брал он. Конфисковали мешок пшеницы, что Насте выдали под зарплату на элеваторе, Василия арестовали и посадили «в тюрьму».
Переживали Семынины. На улицу от стыда боялись выйти, да людям в глаза смотреть. А деревню мёдом не корми – дай посудачить, да с теми подробностями, которых и отродясь-то не было. Но куда ж деваться? От сумы, да от тюрьмы, как говорится… Свой ведь! Да и Настю, дочь, жалко. В голос воет, не знает, как мужу помочь. Стала вязать с утроенной силой, а куда ж ещё быстрей? И так ночи не спит: то на элеваторе в смену работает, то с пухом возится.
Отвезли Василия после суда то ли в Оренбург, то ли за Оренбург. Разузнала Настя куда его посадили, скопила немного денег, собрала передачку, поехала за мужа хлопотать. Кое-как, но выхлопотала Настя Василия: всё ж фронтовик, да двое детей к тому времени –Саша и Тоня, опять же не грабил, только рядом стоял. Выхлопотала. Пошли на уступки. Сколько и чего ей это стоило с её честностью и правильностью –знает только она и Господь Бог.
Надумали Настя с Василием уехать из Черкасс: то ли по причине этой неприятной истории, то ли жить захотели отдельно от родителей, то ли голод и нищета замучили, то ли надеялась Настя, что Василий пить бросит, а может, и всё сразу. Решили ехать они в Среднюю Азию
Молва о том, что в Средней Азии жизнь лёгкая, вольная, да сытная, - и до наших мест докатилась. Много в те годы из Черкасс людей поуезжали: и в Казахстан, и в Киргизию, и в Узбекистан. Климат там был мягче. Жизнь легче. С хлебом – лучше, чем в Оренбуржье, а уж овощей и фруктов – завались! Собрались ехать всей семьей, с детьми, в Киргизию, в город Токмак. Тем более, что туда уже уехали жить Азарьевы: мать Василия –Мария Антоновна, братья Павел, Михаил и сестра Татьяна. Младший брат Василия, Дмитрий, был ещё в армии. Да и отец Александры Викторовны, Виктор Максимович с последней женой Лукерьей и её дочерью, тоже уехал в Среднюю Азию, правда, в город Джамбул.
Собрали Анастасия с Василием свои небольшие пожитки, купили билеты. Приехали в Токмак. Нашли жилье.
Дом попался хороший, на два хозяина, с огромным огородом и садом. А в саду такие огромные яблоки, груши! В Черкассах садов ещё не разводили. Яблоки, грушу позже стали сажать, когда во дворах колонки стали свои делать. А после войны – только вишня, крыжовник, да смородина красная и черная около домов сама по себе росла. За водой на общий колодец для полива деревьев не набегаешься, не наносишься. Руки оборвёшь.
А здесь! Большой участок. огромные яблони, сливы, груши, смородина всякая, ягода.
Рядом с участком арык проходит. Воды – залейся! Да и зимы помягче, нет таких морозов.
В первой половине дома старички жили – дед и бабушка с двумя дочерьми, а вторую половину хозяйка Насте с Василием сдала и уехала в соседний город на заработки.
Василий к тому времени пенсию хорошую получал, как участник войны, а Анастасия платки дома на продажу вязала. Пользовались оренбургские платки там большим спросом.
Улица, на которой они жили, была многонациональная: и киргизы, и русские, и чеченцы, и татары, и казахи, и узбеки…Тоня, дочь Василия и Анастасии, в первые же дни со всеми на улице перезнакомилась. Шустрая и смелая девчонка была, не смотри, что было ей всего два-три года. Уже через неделю ходила и меняла яблоки. Подойдет к дому, где чеченцы живут и кричит:
-Чечены! Чечены! Выходите быстрей! Я вам яблоки принесла! Давайте меняться на лепешки!
И меняла. На кукурузные лепешки. Да и кто откажет маленькой, смешной девчонке с гнусавым голоском. Так каждый день и «вела обмен» с ними.
Все начиналось благополучно. Жизнь налаживалась, становилась сытней, спокойней. А потом пришла беда. После неудачного аборта на дому у Анастасии открылось кровотечение и отказали ноги. Того и гляди, на тот свет отправится. Написала письмо домой. Пока письмо шло до Черкасс, Насте становилось всё хуже и хуже. Счёт шёл на дни. Семынины на семейном совете решили отправить на помощь младшую дочь, Марию. А кого ещё? Больше ехать некому. Та поехала. Было ей в ту пору восемнадцать лет. Трое суток в дороге. Приезжает, а там совсем беда. Не встает уж Настя. Кровь так и не останавливается.
И в больницу идти нельзя. Аборты в те годы были под запретом. Поэтому и делали их подпольно. Поэтому и считались они криминальными. И существовало реальное уголовное наказание и врачу (или повитухе), и пациентке – лишение свободы. Если бы Настя обратилась к врачу, а там узнали, что у нее открылось кровотечение после неудачного аборта, то врач обязан был сообщить в этом случае в милицию. Если врач скроет этот факт, мало того, что его выгонят с работы, ещё и отправят в колонию, хоть и не он тот аборт делал. Закон такой был. Поэтому Настя лежала дома и тихо, медленно умирала.
Горы окровавленного тряпья. Маня каждый день ходила на речку стирать постельное бельё, пелёнки, тряпки, ночнушки после Насти. Стирает, воет в одиночестве от страха, кричит!
– Милая мамочка! Да если б ты знала, куда ты меня проводила!!! Да если б ты знала, чё я тут делаю!!! Да как же мне со всем этим справиться-то?!?!
Каково восемнадцатилетней девчонке на своих плечах такую беду нести – ухаживать за умирающей сестрой! А ведь ещё надо было и приготовить еду на всю семью, обстирать двоих ребятишек, в доме прибрать, фрукты переработать! Но самое страшное –это не работа. Самое страшное –это умирающая Настя и окровавленные пеленки… С речки Маня придёт, накричится, наревется там, а в доме виду не подает, что плакала. Только по глазам всё равно видно, что зарёванная.
Как-то услышала её вой и причитания старушка, что жила во второй половине дома. Спросила, что да как? Маня расплакалась и рассказала, хоть и знала, что говорить опасно. Но как-то Маня сразу поверила этим старикам, а может, опору в них почувствовала или Господь направил. Вечером приходит старушка вместе со своим мужем-дедушкой и говорят:
– Есть одно леченье. Не знаем – поможет иль нет. Может быть, уже и поздно. Но пробовать надо. Не смотреть же, как она умирает.
Рассказали, что надо делать. Решили начать с утра. Утром натаскали полную бочку воды, нагрели её. Приготовили огромную кучу листьев, сильно натопили русскую печку. Потом выгребли из неё угли, обложили всё нутро печки листвой, да туда ногами Настю и впихнули кое-как. Лежать в этой печке надо было, самое малое, полчаса, если выдержит – тогда больше. Пока печка жар держит. Засунут Настю в печку. Этим жаром ей кровь припекает, сворачивает, останавливает. Потом вынимают её из печки – и в бочку с горячей водой полностью сажают. Подержат там какое-то время, укутывают в тёплое –одеяла, пуховый платок – и в дом несут. Недели две или три так лечили. Слава богу, кровь остановилась, Настя пошла на поправку, а Маня, наконец, уехала домой в Черкассы.
Прожили Настя с Василием и двумя детьми в Токмаке года два, но не прижились они там. Василий, по-прежнему, пил, не стесняясь ни братьев, ни матери, Марии Антоновны. Насте было трудно вдали от родных тянуть семью в одиночку. Решили вернуться на родину, в Оренбуржье. Но и тут не обошлось без приключений.