Пошли на другой день мы Сысерть смотреть. Никто из нас ни разу там не был. Сысерть – это южнее города где-то.
День морозный был, и холодно – ужасть. Колотун чистый. А мы все любопытные – страсть. Где только ни бывали. В Кыну на Великан забирались, в Архангельском на ветру туригум слушали, с Чердынских холмов на Полюд смотрели тоже. Даже на ряжах верхотурских сиживали. Ну и протча, что придумывали, делали. А таких заводов, как в Сысерти, не встречали.
Он хоть и старый, уж обваливается местами с углов да в проёмах, а глянул на него – и объяснять, что где стояло, ничего не нужно. Не то что у нас, в Прикамье, одни плотины с прудами остались. Да и от плотин-то тех кое-где одно названье, вода в промоины так и хлещет. А в Сысерти тут тебе и руль железный, его поворотить даже получается. Когда-то в старину он, слышь-ко, затвор в прорезе подымал. И клёпки рядком ровным, 17… не помню какого году, в четыре руки сроблены. Славянов со своей сваркой только через век-другой появится. А мужикам местным не с руки столько ждать было. Они вручную молотами и клепали. И цеха как на чертежах двести или, там, триста лет назад по линейке стоят.
И водит по плотине да по цехам старым балагур из местных и затейник самый знатный Саша по фамилии Савичев. Мы когда в поездку-то собирались, про него аж на федеральных сайтах – о, как! – вычитали. Глазом с хитрым прищуром на нас, гостей с Прикамья, смотрит, бородой убедительно покачивает, байками да прибаутками сыпет. Словно заводчикъ Турчанинов, сам который Лексей Фёдорыч, грозится оставить нас на работах крепостных, вечных, коли загадки его не разгадаем, да историй не послушаем.
Говорит он нам такое, а сам легонько, играючи, ядрышко железное в руке подбрасывает. Посмеиваясь, побасенку рассказывает, мол, пугачёвское войско на Сысерть ходило, то ли три, то ли четыре раза к стенам подступалось. Да заводские императора самоназванного не испужались, с войском регулярным на стенах вперемешку встали – от напасти той отбились. Пугачёвцы, делать нечего, из пушечек по заводу постреляли-постреляли и убрались восвояси. А местные с тех пор на грядках не огурцы с помидорами да кабачками собирают, а ядра железные. А железо такого сорту, что ничего ему не делатся. Хоть прямо щас в пушку по второму разе заряжай.
Водил нас Саша и по плотине, и по заводу, музей свой показывал, сказывал, как вывески железные из пунктов металлоприёма выручает. Вывески те на заводе в разное время делали. Когда-то к стенам их прибивали, висят и висят, на то они и вывески, а сейчас, вишь как, свидетельства истории. Выручай, Саша, значит, для сохранения и передачи потомкам!
Ещё показывал он нам страсть какие красивые картинки. Там завод энтот, что разрушается, целёхонький, отремонтированный, словно новый стоит. Есть у нашего знакомца мечта: восстановить территорию, культурный передовой центр сообразить. Чтобы встречались здесь одни показывать, другие смотреть. Цена тому проекту два с половиной мильярда. Рублей, конечно. Мы про мильярды услыхали, присели слегка, от тяжести – навалилось вдруг. А Саше весело, цифрами, словно фокусник, играет, и так легко у него это получается, что верим – саду быть!
Мы бы и дальше ходили-слушали, да мороз нас, не местных, доконал. И проводник наш дюже раскраснелся, борода инеем покрылась, нос дедморозовским стал.
Распрощались под обещанье клятвенное, что вдругорядь вернёмся, значит, когда потеплеет у них там, в Сысерти. Пока ходили-ездили по окрестностям, столько увидали, о чём путеводители не рассказывают, что чуть было ещё на день там не остались.