Старый Баргузин (так называют местные село Баргузин во избежание путаницы с Усть-Баргузином) вытянут вдоль тракта на внушительные 8 километров, так что и симпатичный въездной знак - не лучшая точка для высадки.
Местные заезжают в село по широкой улице Кюхельбекера, но исторический центр и от неё заметно в стороне, вдоль ручейка, на карте отмеченного как Банная речка:
И до чего же странный у этого центра вид! Типичный вроде русский городок с избами и наличниками - однако под стеной тёмных гор высотой в 1,5-2 километра:
Можно представить, как вглядывался в эти горы, заросшей старой раной чуя в них туземцев, бородатый казак. В 1643 году первые русские люди во главе с Курбатом Ивановым, пройдя из Верхоленска по Сарминскому ущелью, увидели то, что приняли сначала за Восточный океан. Вода в нём, правда, оказалась пресной, да и за туманом проступил новый берег, и со стороны Малого моря самой логичной гаванью на этом берегу предстал Баргузинский залив.
С его обитателями, монголоязычным племенем баргутов, к которым подселились бежавшие за Байкал буряты-эхириты, у казаков отношения не сложились сразу, а из коротких ясачных экспедиций за море было легко не вернуться. Казаки, впрочем, и сами искусства дипломатии не показали: так, первопроходец забайкальского берега Василий Колесников не гнушался грабить баргутов и эвенков уже после того, как те уплатили ясак.
Надо было наводить порядок, и в 1648 году енисейский атаман Иван Галкин, более известный как основатель Усть-Кута, поднялся с отрядом вверх по Баргузин-реке и подыскал удобное место для Баргузинского острога, где встал немалый по сибирским меркам гарнизон в 70 казаков. И всё бы ничего, но продвигаясь дальше, казаки быстро обнаружили, что Баргузинская долина - тупик, а все пути на восток ведут из неё через суровые горы. Конечно, и так ходили за Икатский хребет верблюжьи караваны, везли в Даурию зерно, а из Даурии - серебряные руды... Но - только пока в 1680-х годах Россия не смогла закрепиться в Кударинской степи, где Селенга - широкая дорога.
Ещё какое-то время Баргузин держался этаким прото-Сургутом, Мангазеей в глубине континента - не зря эталоном сибирских мехов считается именно баргузинский соболь! Баргуты к 1734 году полностью откочевали в Китай, и тогда же сгорел Баргузинский острог, но в 1784-м его слобода обрела статус города. Баргузинский уезд упразднялся в 1822-70 годах, но возродившись, стал с большим отрывом крупнейшим в Забайкальской области.
К тому времени оскудело мягкое юркое чёрное золото здешних гор, а городок являл собой труднодоступную глушь и центр ссылки. Причём - весьма необычной: к 1897 году из 1,4 тыс. жителей Баргузина (второй с конца среди городов Забайкалья) 36% составляли евреи. Небольшая в абсолютных цифрах, по доле среди жителей здешняя община не имела равных в Сибири, и даже в уезде если русских было примерно столько же, сколько бурят (по 40%), евреев - немногим меньше, чем эвенков (8% против 5%).
В Гражданскую войну они разъехались, а в 1927 году и Баргузин разжаловали в село. Коим, побыв в 1973-2004 ПГТ, он числится и в наше время.
Забайкалье - вообще самый богатый на старые русские городки угол Сибири, и я бы сказал, что Баргузин среди них определённо уступает Кяхте, Нерчинску или Сретенску, но вполне достоин Нерчинского Завода или Новоселенгинска... Истории тут куда больше, чем ожидаешь увидеть в непроходимой тайге.
И даже за высоким корпусом больницы притаилось её старое здание из дикого камня да живописный амбар (1907). Они отмечают границу исторического центра - прежде тайга начиналась сразу за больничным забором:
По течению Банной речки мы спустились на площадь - как и во многих других райцентрах Бурятии, она тут просто Центральная. Да, райцентром остаётся именно отрезанный от мира колдобинами Старый Баргузин, а не в полтора раза более крупный Усть-Баргузин в конце асфальтовой дороги. Этот статус, подозреваю, и держит село на плаву. Администрация в сталинском здании стоит по соседству с бело-зелёным купеческим домом Лозовских:
Ориентироваться в Баргузине просто: с юго-востока - бескрайнее небо над речной поймой, с северо-запада - высокие горы. По заднему плану понятно, что ДК с рельефами на стенах - на той стороне площади, откуда мы пришли.
В него целит через площадь грозный Т-62. И хотя такие машины порой мелькают в кадрах с Донбасса, сюда танк привезли в 2017 году в память о Великой Отечественной:
Танк и собор поодаль отмечают две улицы, квартал вдоль которых на запад (относительно кадра выше - направо) и можно назвать историческом центром села. Улица Ленина, проходящая около танка, до революции была просто Большой, а все остальные и вовсе ограничивались номерами: Первая у собора теперь Красноармейская, улица Дзержинского на другой стороне площади значилась Третьей, а Партизанская, за которой больница - последней Седьмой.
Мы свернули на Большую улицу и пошли среди приземистых деревянных домов, частью укатанных в сайдинг. Дом детского творчества, который я было принял за музей, привлекает взгляд деревянной скульптурой у входа, наличниками и палисадом: по всему видно, что главное детское творчество в таёжной глуши - это резьба по дереву.
Забор до следующего дома скрывает миниатюрный, совершенно сельский памятник Победы:
Дальше по улице - дом Сиротиных:
С самой густой в Баргузине резьбой:
И их же магазин - единственное частное каменное здание Старого Баргузина:
Кажется, он заброшен, но картины в окнах напоминают, что разруха тут всё-таки больше в клозетах, чем в головах. Длинное здание за магазином Сиротиных - это детская школа искусств, выпускники которой превратили окрестный квартал в художественную галерею. И заметьте, что на картинах - ни малейших следов вандализма.
У огромного амбара на краю рынка улица Ленина сливается с Красноармейской. На фоне речных далей место встречи Первой и Большой отмечает стела (1975) пожалуй самым знаменитым землякам - братьям-декабристам Кюхельбекерам:
Их отец Карл Кюхельбекер приехал в Россию в 1770 году из Саксонии, а к 1780-м годам дослужился до первого градоначальника пристоличного Павловска. Его старший сын Вильгельм вырос в эстляндском Верро (Выру), учился в Царскосельском лицее с Александрами Пушкиным и Горчаковым, преподавал Михаилу Глинке латынь в Благородном пансионе, а попав в чине коллежского асессора на Кавказ, сдружился с Александром Грибоедовым.
Впрочем, карьера его регулярно спотыкалась о вольнодумство (вернее, козни знавших об этом вольнодумстве коллег), тем более что список тайных обществ и масонских лож, куда вступал Вильгельм Карлович, действительно накопился изрядный. В 1822 году молодой Кюхельбекер вышел в отставку и вскоре поселился у младшего брата Михаила в офицерских квартирах Гвардейского экипажа - флотского отделения Императорской гвардии.
Брат, напротив, спокойно шёл вверх по чинам своего ведомства, ходил в экспедиции к Новой Земле и Камчатке, а вольнодумства если и проявлял - то разве что в тех комнатах дворянских квартир, которые позже сменили советские кухни. Вильгельм вступил в Северное общество за 2 недели до восстания на Сенатской площади, а Михаил - и вовсе нигде не состоял, но пошёл на площадь вслед за братом.
Когда восстание потерпело крах, старший брат раздобыл подложные документы, рванул к западной границе и был опознан сослуживцем в Праге, которая под Варшавой. Младший сам пошёл с повинной к великому князю Михаилу Павловичу, которого его брат чуть не убил. Официальный декабрист Вильгельм, вопреки школьным урокам лит-ры, так и не попал "во глубину сибирских руд", 10 лет просидев в Шлиссельбурге, Динабурге, Ревельском замке и Свеаборге, и лишь в 1836 году был сослан в Баргузин. Где с 1831 уже жил его не состоявший в тайных обществах брат, прошедший каторгу Читинского острога и Петровского Завода.
На поселение Михаила Карловича определили в дом Степана Токарева (1812), благополучно простоявший на Первой улице до 1983 года: внушительный возраст выдавала разве что толщина бревна. Здесь "случайный декабрист" женился на хозяйской дочке Анне, а в 1834 уже сам построил новый дом по соседству, куда в 1836 вновь и подселился Вильгельм. Этот дом хозяева разобрали в 1957, но именно его место отмечает стела с кадра выше.
В 1837 Вильгельм Карлович тоже женился - на дочери бурята-почтмейстера Дросиде Артеновой, а два года спустя добился перевода. Сначала в Забайкалье, в 1845 - в зауральский Курган, а ещё год спустя - в Тобольск, на лечение от слепоты и чахотки, которое уже не помогло: там Вильгельм Кюхельбекер и скончался. Михаил же выбрал простое семейное счастье, и построив в 1838 году ещё один дом на Третьей улице, в нём пережил брата на 13 лет. С 1860-х один из лучших домов Баргузина принадлежал евреям Новомейским, при Советах стал МВД, а в 1930-х годах был уничтожен пожаром.
Так что теперь за самое красивое здание Баргузина остался уездный банк середины 19 века дальше по Красноармейской:
По соседству с ним - резной дом Бутлицких:
Чуть поодаль - почта с красивым крыльцом:
И, конечно, Спасо-Преображенский собор (1808-34) - приземистый и совсем не похожий на изящные барочные храмы старой Сибири, он по-прежнему сердце и доминанта села:
А реставрация, по большинству текстов о Баргузине кажущаяся бесконечной, дошла до того, что открыт главный зал:
Но, как не трудно догадаться, единственным культовым зданием уездного Баргузина этот храм не был: на Третьей улице располагалась синагога. Сибирские евреи не столь известны, как сибирские поляки, но попадать в суровый край начали тем же путём: немало их нашлось среди участников Польских восстаний. Было им особо нечего терять: ведь большинство евреев Российской империи в ссылке рождались, росли и умирали - только называлась эта ссылка Чертой Оседлости. И получая письма от родни, жители глухих местечек в тоскливых, нищих, военизированных Западных губерниях всё чаще думали о том, а обидели их собратьев русские или таки сделали им хорошо?
В общем, ссылка евреев не пугала, иные сами находили способ в неё угодить, и к началу ХХ века в Сибири выросла фактически ещё одна Черта оседлости.
В культурно-религиозном плане сибирские евреи не образовали полноценного субэтноса, глобализуясь и модернизируясь быстрее своих местечковых собратьев: без пейсов, лапсердаков и широкополых шляп, они и среди прочих жителей выделялись не сильно. В языковом - уже ближе: говорили они в основном по-русски, свой язык (в воспоминаниях русскоязычных местных упоминался идиш, но скорее это был иврит) используя только для богослужений. Самые, пожалуй, заметные изменения касались внешности: в основном сюда попадали мужчины - и женились не на русских, а на туземках.
Городские еврейские общины в 10-15% населения стали в Сибири начала ХХ века скорее нормой, но даже на их фоне выделялись к западу от Енисея Каинск, а к востоку - Баргузин.
Тут были синагога и хедер, своя пекарня для мацы, ну а выше вы уже могли заметить, что у владельцев магазинов сплошь еврейские фамилии. Иные шли дальше - например, Яков Фризер подался в золотопромышленники, владел приисками от Бодайбо до Охотоморья и пароходством на Лене. А род Новомейских и вовсе от снабжениях золотых приисков на глухом Баунте перешёл к собственной добыче золота, а заодно - и соли из Алгинского озера.
Последняя специализация "выстрелила" в эмиграции: оказавшийся в 1923 году в Святой Земле Моисей Новомейский ныне известен как основоположник израильской промышленности, а из его химзаводов на Мёртвом море выросли несколько городов.
Ну а в Баргузине как бы не главной достопримечательностью осталось кладбище, к которому ведёт дорога на кадре выше. Мы долго искали калитку в ограде, а найдя - обнаружили среди могил стадо коров:
Самый впечатляющий на нём именно еврейский участок с магендавидами на пирамидах и склепом Лазовских (1910):
Надгробия с надписью идишем на фоне русских изб на фоне высоких гор - где ещё такое увидишь?! Ну, разве только в других штетлах Сибири.
Как я понимаю, кладбище не делилось по верам и национальностям, или вернее разные его участки плавно переходили из одного в другой, а еврейский просто лучше всего сохранился. Ведь немалая часть надгробий были деревянными, и вон под той домовиной наверняка покоится бурят или эвенк:
Особо именитые могилы находятся в дальней части некрополя. В самой достоверной из них покоится Зенон Сватош, сын чешских (из Хрудима) переселенцев на Кубани, с юности увлёкшийся зоологией. С экспедициями он прошёл Туркестан, Африку и Арктику, причем в последней выжил по случайности, высаженный впоследствии погибшей экспедицией Владимира Русанова на Кольском полуострове доставить собранные материалы в столицу.
В годы Первой Мировой русский чех Зенон Францевич попал в Забайкалье с экспедицией русского немца Георгия Доппельмаира, изучавшего популяцию баргузинского соболя, или вернее то, что от неё осталось (см. позапрошлую часть). Всё это делалось в судорожный попытках наполнить разорённый войной бюджет, которые заставили питерский свет вспомнить о том, что бояре-то мехами торговали... В итоге, облазав весь Баргузинский хребет, зоологи пришли к выводу, что соболей на нём осталось дай бог десятка три особей, и надо их не добывать, а охранять.
На том же заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года, когда Павел Милюков произнёс свою фатальную речь "Глупость или измена?!" был принят первый общероссийский закон об охраняемых природных территориях, а в январе 1917 года на Байкале был учреждён первый в России Баргузинский заповедник. Ну а Зенон Сватош стал первым в России директором заповедника и совершил невозможное: в разрухе и голоде, в смуте Гражданской войны заповедник выжил не только на бумаге.
Меня такие истории завораживают: вот идёт война, миллионы людей убивают друг друга во имя всеобщего счастья, власть меняется по пять раз на дню, а где-то в сердце этой бури учёный исследует соболей. И буря убоялась Зенона Францевича да обошла его стороной: в эту могилу учёный лёг в 1949 году со спокойной совестью - соболь в Баргузинских горах вновь расплодился до промысловой численности...
По соседству - могила Михаила Кюхельбекера, или вернее памятник (1958) ему: настоящую могилу большевики ухитрились потерять в 1930-е годы, "подселив" в неё 4 павших революционеров да построив мемориал такого качества, что за десяток лет он рассыпался без следа. Нынешний памятник, к тому же с ошибкой в дате (Кюхельбекер умер в 1859 году), поставили "по памяти", а настоящую могилу в 1989 всё-таки нашли чуть поодаль.
Ещё одна именитая могила совсем уж условная, ибо нет уверенности не только в её местоположении, но даже и в том, что человек этот умер действительно здесь. Речь про Шандора Петёфи, крупнейшего венгерского поэта и одного из лидеров захлебнувшейся революции 1848-49 годов. Подавлять её австрийскому императору помогал русский корпус: считается, что молодой поэт погиб в 1849 году в Трансильвании, в бою с казаками Фёдора Паскевича-Эриванского, а прах его остался в братской могиле.
Однако в 1856 году близ улуса Элэсун в Баргузинской долине скончался "Александр Степанович Петрович, венгерский майор и поэт". Тут стоит добавить, что Шандор - это Александр, отца его действительно звали Стефан, а Петёфи примерно и есть Петрович. И вот в 1980-х, родившись в Закарпатье и перекинувшись на Венгрию, прогремела сенсация: поэт не погиб под Сигишоарой, а был пленён и ещё несколько лет прожил в Сибири, где сразу нашлось множество очевидцев рукописи его стихотворения с автографом и датой "1853 год".
Прочесть стихотворение на венгерском конечно никто не сподобился, а дальше оно где-то затерялось. Но в 1989 году комиссия из Будапешта даже обнаружила на Баргузинском кладбище предполагаемую могилу поэта. Позже оказалось, что скелет в той могиле женский, но кто сказал, что комиссии не нужно было копать парой метров правее? Ну а мы обнаружили странную, словно отломанную от чего-то, деревянную стелу с датой "1856". Причём это нижняя дата.
Вот собственно и весь Баргузин. За кладбище он уходит ещё далеко, и вдали привлекает взгляд срубная водонапорка совсем как с фотографий Прокудина-Горского:
С берега особенно красиво смотрится собор:
В Баргузин-реке в то лето вода стояла необычайно высоко, залив все пляжи и прибрежные луга. Как бы не лучший вид на старое село - из речной поймы:
Вид с другой стороны поймы: