– Ты, Сашка, дурачок, – ласково протянул Егор Степанович. – Леску-то потрави!
У меня в очередной раз сорвалась рыба. Большая такая. Сантиметров 15. Нет! Двадцать. А то и все тридцать…
– Научишься – не пропадёшь. Это умение в любой ситуации пригодится, – прадед одну за одной опускал добычу в ведро, обидно так усмехаясь.
– Ну, хватит, – прикрыл улов лопухом и стал собирать снасти. – Меру знать нужно – это тоже запоминай.
Скажи я ему, что он манипулятор, обиделся бы. А так приятно: поучает правнука, значимость свою ощущает – счастливый весь день.
Солнце поднялось. Мы вернулись домой. Дед, открыв калитку, изменился: чесал грудь, затылок, морщил губы – выпить хотел. Прадедом в глаза его никто не называл – не нравилось. Он молодился, гонял по деревне на велосипеде, ходил на охоту. Добытчик был знатный.
А ещё он был артистом.
– Леску буду травить! – шепнул мне. – Учись!
Он зашатался, застонал и, держась за стену, мелкими шажками побрёл в избу. Упал на свою кровать, подмигнул мне:
– Зови бабку.
Олеся Васильевна не торопилась. Вытерла руки о фартук, вошла в комнатку, уставилась на мужа. Он запрокинул голову. На худой шее дёргался кадык. Бабушка застыла в упрёке: “Не верю!”
По телу Степаныча пробежала судорога. Глаза закатились. В уголках рта появилась пена.
– Отравился, паразит? – Васильевна всплеснула руками.
Через несколько минут вернулась с тазиком и трехлитровой банкой розоватой воды.
– Пей! Пей! – она наполняла пластмассовый стакан раствором разведённой марганцовки и тыкала деду в рот – я понял, почему не взяла стеклянный – берегла ему зубы. Степаныч послушно пил, потом сплёвывал в таз.
Откинулся на подушку, закрыл глаза и тоненько всхлипнул.
Бабушка положила ему на лоб мокрое полотенце. Схватила таз, побежала выливать.
– Заглотнула! – дед улыбнулся, опять подмигнул мне. – Теперь травить потихоньку нужно…
Он дёрнулся и замер. Бабка взяла его руку, стала гладить. Глаза увлажнились: больше шестидесяти лет вместе… Дед застонал.
– Олеся… Люблю тебя… Всю жизнь… Прости…
Васильевна всхлипнула, фартуком смахнула слёзы.
– Что ты, Егорушка… Поправишься…
По голосу было слышно, что не верит в такой исход.
– Просьба есть… Налей напоследок… – тихо пробормотал дед.
– Сейчас… Сейчас… – засуетилась Олеся Васильевна, вспоминая, куда спрятала бутылку. Резво кинулась на кухню, громыхнула ведром.
– Вот и выказала место! – глаза мнимого больного довольно сверкнули.
– На, выпей, Егорушка! – она поднесла гранёный стакан, сверкающий, солидный, словно хрустальный.
Дед приподнялся и с жадностью присосался к ёмкости. Крякнул. Занюхал рукавом. Вытер губы тыльной стороной ладони.
– Посплю… – жалобно простонал и закрыл глаза.
– Присмотри за ним, внучок…
Бабушка, всхлипывая и сморкаясь в фартук, приподняла плечи и на цыпочках удалилась. Из угла с образами послышалось бормотание.
Егор Степанович уснул с улыбкой на довольном лице…
… Через три дня я вернулся в свою городскую квартиру.
– Маша! Мне плохо… – упал на диван и затих.
– Скорая? Мужчина, двадцать три года, слабость, потеря сознания… Адрес…
“Эх, дед! Не знаешь ты жизни… Трави леску сам… – я потирал место укола. – Больно-то как!”