- Нет. Мне чужого не надо. Светлана Михайловна, просто бутылку водки.
- Ну, как знаешь, - она куда-то ушла и вернулась с двумя бутылками. - Вот, смотри. Сам выбери. Я в водке ни черта не понимаю. Она, по мне, вся едина. Эта - ноль семь, - женщина махнула в сторону одной бутылки, - а эта поменьше, но эту уж больно хвалят: говорят, мягко идет. - Махнула в сторону другой.
- Попроще возьму. Сколько за свою жизнь перепробовал, вся едина, вы правы, - протянул руку и взял бутылку.
- Мне чего Пал Петровичу-то сказать?
- Ничего не говорите. Завтра зайду. Спасибо. - Развернулся и пошёл в обратную сторону.
- Доброй ночи. Храни Господь тебя, Серёженька. - Старушонка перекрестила удаляющуюся фигуру и закрыла дверь.
- Чёрт побери эту зиму. Не развалиться бы опять по дороге, - под нос бурчал мужчина.
- А ты не бойся. Я всегда помогу. Сначала холодно будет. Потом бутылку распечатаешь и «для сугреву» выпьешь. Пьяные с девятого этажа падают и целы. Тут и падать не придётся. Выпьешь всю, глядишь, Наташка твоя спохватится, да придет за тобой.
- Чего мелешь? Наташка! Небось, дожрала остатки водки и дрыхнет. Ей всё похер. Загнусь - плакать не станет.
- Вот и проверишь. А вдруг она за тобой побежит? Помнишь, как по молодости на свидание с ней ходил?
- И чего?
- Любишь же её. И расставаться с ней жаль.
- Не твоё дело, кого я люблю. Да и забота не твоя, кто кого спасать будет. Меня спасать не надо. По молодости помощи не просил, а теперь и подавно.
- Зря ты так. Я, как лучше, стараюсь.
- Знаю я твои старания. Ждёшь. Сцапать пытаешься, - мужчина мотнул рукой, будто желая отвесить оплеуху собеседнице. Рука рассекла морозный воздух, и мужчину мотнуло в сторону. Он еле удержался на ногах.
- Ты бы ручищами своими не махал.
- Покажись! Я не боюсь тебя! Чего молчишь? Или показывать нечего, костлявая? - В снегу, под светом фонаря стояла мужская фигура и жестикулировала руками.
- Рано, Серёженька. Рано. Я показываюсь только раз. Второго не будет. Срок твой близок. Я только рядом ходить могу. А показываться раньше времени мне нельзя.
- Тогда рот закрой. А то много пи…шь - Свет, разрезавший темноту, заставил мужчину замолчать.
- Ну ты где ходишь? - Женщина держала в руках телефон. - Я уже и соседям позвонила. К Хорниковым ходил?
- Ходил, - спокойно ответил мужчина.
- Опять за бутылкой? Сколько ж можно пить-то?
- А ты не пей. Спать ложись. Больно много умных вас развелось.
- Больно надо, - женщина развернулась и, исчезая в доме, крикнула. - Ты долго не сиди. Да оставь на завтра, а то стыдоба. С утра ведь побежишь опять занимать.
- Рот закрой! Не твоё дело, куда я побегу. Я, если что, на свои занимаю. Твоих денег не трогаю.
- Всё-всё. Можешь до чёртиков ужраться, - свет в спальне погас.
- Зачем же я её встретил? Жил бы и горя не знал… Молчишь. Дёрнуло меня тогда за цветами пойти. Это сейчас иди, куда хочешь, везде цветы продают. А тогда не было такого. Их ещё найти нужно было. Там, где дефицит, там цыгане. Вечно бабы языком мелят, что попало... Я если что, то в хоспис помирать поеду. Никого мне не надо. Обузой быть - хуже некуда. Да и зачем жить, если сам поссать даже не сможешь… Почему это я не прав?.. Прав ещё как прав… Ну, что хорошего? Вот сама посуди: умирает женщина, а за ней ходить некому. Она и помереть не может. Жить вынуждена. Дочери Бог не дал, а невестка… Да хоть двадцать невесток, ни одна не будет свекровь свою мыть. А сыну деваться некуда. Вот и мне некуда было деваться...Как чего стыдиться? Женщина хоть и стара, да стыд никуда не деть. Неловко, что мужчина женщину моет. И неважно, что это за мужчина. Хоть муж, хоть сын, хоть внук. Немощь страшна… Да. Именно так. Всё верно. Я не хочу лежать прикованным к кровати. И не рассказывай мне, что, если разум помутился, то человеку без разницы… Кто забудет? Умирающий, может, и забудет. А я не забыл. Через всю жизнь это пронёс… Чего боюсь? Немощи. Чего же ещё... Знавал я разных людей. Те, что умерли, делятся на тех, кто быстро, и тех, кто мучительно. А в остальном разницы нет… Жить хочется в любом возрасте и в семьдесят, и за семьдесят. Но только чтобы самому всё делать, а не под себя ходить… Да порассказывали мне - знаю. По молодости была у Наташки подруга. Ну, как подруга. Вместе работали на заводе, вмести пили. С мужем своим она к нам приходила раза два. Люди, как люди. Муж давно умер, а Светка - подруга Наташки - жива. Но парализовало её лет как десять. Все десять лет звонит нам. То вроде нормально разговаривает, то заговаривается: про Витьку своего, да про себя бред несёт… Да, не знаю я, что там на самом деле. Только врать про себя да наговаривать такое точно не станешь… Другой наш друг молодости. Вовка. Ох! Тот перед смертью слёг. Лежи да молчи, а он с ума сошёл. Специально с кровати падал. Упадёт, нагадит и рукой размажет. А потом на всю квартиру благим матом орёт. А голосище-то у Вовки будь здоров, и сам он не маленький...
- Серёж, ты долго еще разговаривать будешь сам с собой? Спать пора.
- Да, сейчас, - Серёжа затушил очередную сигарету, выпил из кружки остатки холодного чая и поплёлся спать.