Такие сказки, как «Маленькие человечки», «Бременские музыканты», «Мальчик-с-пальчик», «Гензель и Гретель», думаю, хорошо знакомы большинству из нас с детства, а также из школьной программы начальных классов.
Но, несмотря на это, их сложно назвать простыми и однозначными. К тому же, они ─ лишь малая толика того, что принадлежит перу Якоба и Вильгельма Гримм.
Есть в повествованиях этих двух выдающихся исследователей немецкого фольклора что-то утробное, хтоническое, труднопереносимое.
В детстве, сталкиваясь в их сказках с отталкивающими темами, мы, вероятно, были просто не в силах осознать контекст до конца, осознать весь смысл, заложенный в основу повествования: наша психика за счет работы ее мощных защитных механизмов способна уберегать хрупкое детское Эго от контакта со сложной и/или пугающей информацией во избежание риска его расщепления/травмирования. Поэтому, например, в истории Гензеля и Гретель мы видели только то, что лежит на поверхности ─ приключения братика и сестры, спасающихся от злой ведьмы.
Но глубинный смысл каждой сказки выходит далеко за пределы обозначенной текстом фабулы, так как он «пропитан» архетипическим содержанием, насыщен символами и глубинными образами.
Сказка ─ проекция
Стоит отметить, что, как правило, сказка являет собою проекцию ─ либо личную проекцию автора конкретного повествования (разного рода вытесненные содержания из бессознательного пласта личности автора, получившие возможность высвободиться из его психического мира во внешний мир за счет их переноса в сказочный сюжет), либо коллективную, состоящую из информации о людях, их укладе жизни за всю историю человечества, передающейся из поколения в поколение, в качестве житейской мудрости («прапамять»).
Как бы не отличались по сюжету самые разные сказки, у них, так или иначе, будет «общий знаменатель» ─ фабула о пути архетипического Героя, о преодолении им трудностей, главная из которых ─ он сам.
Сказки показывают инициацию Героя через его контакт со страхами, табуированными побуждениями и со всем тем, с чем человек еще не знаком и/или чего он очень боится.
Но не где-то вовне.
А в самом себе.
Путь Героя сказки ─ метафорическое становление Эго, архетипическая иллюстрация индивидуации человека, разные вариации этого сложного и одновременно увлекательного процесса, его специфики.
На пути Героя возникают опасности, угрожающие ему смертью.
Идея смерти в сказках, в том числе, и в сказках братьев Гримм (их истории изобилуют этой идеей), во-первых, как легальный/безопасный способ взаимодействия психики с архаичным страхом смерти и с темой некротического в целом.
Психика очень не любит напрямую контактировать с темой, противоречащей самой идее жизни: смерть отвергается Эго, как хтонический аспект Я (в обыденной жизни страх «перестать быть» дистанцируется от осознания настолько, насколько это возможно; так, как это возможно).
А вот через страшную сказку, метафору (через соответствующий контент ─ литературу, кино, ТВ, видеоигры и т.д.) взаимодействие со столь пугающим и неотвратимым как в жизни, так и в нас самих (мы все смертны, увы) вполне уже может быть реализовано; человек сможет воспринять идею смертности без риска травмы.
В таком случае психика справляется и нормально перерабатывает сложную информацию, поскольку сталкивается не только с тем, что смерть ужасает, но и с тем, что она неизбежна для каждого из нас. Сталкивается с данностью.
Страшные, многоуровневые по смыслу сказки братьев Гримм подводят наше Эго, охраняемое «полком» защитных механизмов, к этой трудной теме через ярко выраженный символизм смерти/смертности во всем его жутком, некротическом многообразии.
Но, во-вторых, смерть в сказках и ее атрибутику (кровь, допустим) стоит также понимать, как символику трансформационных процессов; как символизм личностного «перерождения».
Поэтому «кровавые сказки» Гримм с жуткими деталями демонстрируют не личные двусмысленные наклонности авторов, а лишь коллективные архетипические образы инициации, спроецированные из коллективного психического пласта авторов и одновременно являющиеся частью большой кладези знаний человечества о нем самом/частью социокультурного кода (отголоски которой присутствуют в психике каждого из нас).
«Гензель и Гретель»: о чем повествует на самом деле сказка братьев Гримм?
Гензель и Гретель ─ одна из любимых многими сказок в арсенале Гримм.
Не удивительно, ведь она буквально кишит архетипическим содержимым, которое интуитивно находит отклик в нашей психике (а точнее ─ в ее бессознательном пласте), потому что глубинная/коллективная часть психики точно также включает в себя все те символы, которые явлены в сюжете данной сказки.
Сказка выстраивает мост, выполняя, таким образом, трансцендентальную функцию. Мост между сознательной (Эго) и бессознательной областью человеческой личности, нередко при этом активируя архетипы и базирующиеся на них комплексы (комплекс не в значении «стесняться», а в психоаналитическом значении, как совокупность ярко окрашенных переживаний, представлений, установок, побуждений, влияющих на сознательную жизнь человека).
За счет такого воздействия на человека (и его ответного отклика) сказка «подсвечивает» те аспекты человеческой жизни, которые требуют внимания и/или изменений.
Именно по этой причине так важна работа с продуктами бессознательного человеческой психики ─ будь то сны и ассоциации сновидца к их сюжету, или реакции на сказки, а также фантазии, дежавю (ощущение нечто нового, как уже хорошо знакомого или ранее увиденного), жамевю (ощущение новизны нечто привычного и хорошо знакомого), синхронистичности и т.д.
Такая практика несет в себе терапевтическую цель.
Чтобы более наглядно продемонстрировать глубину символики сказки и ее влияния на человека (на ребенка или взрослого), я приведу отрывок из книги немецкого аналитического психотерапевта, доктора медицины, Ханса Дикманна, который дает в своей книге «Сказание и иносказание. Юнгианский анализ волшебных сказок» великолепную интерпретацию значимых деталей из сюжета «Гензель и Гретель» братьев Гримм:
«Персонажи и образы, равно как и действие сказки, переживаются скорее не как реально происходящие во внешнем историческом мире, но как персонификации внутренних душевных образов и событий. Они являются символами и замещают то, что разыгрывается у человека в динамике его душевной жизни и для чего не найти более глубокого и полного отражения. — Я попытаюсь сейчас рассмотреть с этой точки зрения одну из известных немецких народных сказок применительно к определенным проблемам душевного развития ребенка. В качестве примера мне хотелось бы взять сказку о Гензеле и Гретель, содержание которой, в привычной редакции братьев Гримм, я здесь вкратце напомню.
Сказка ведет нас в семью дровосека, где царит большая нужда. Когда весь хлеб, кроме последней половины каравая, был съеден, родители, по инициативе мачехи, решили отвести детей в лес и там их оставить. Но дети слышат об этом замысле, и Гензель собирает камешки, которые он по пути бросает за собой, чтобы с их помощью найти дорогу домой. Придя в лес, родители разводят огонь, дают детям последний кусок хлеба и велят им полежать у костра, пока отец поблизости рубит дрова. Они обманывают детей, выдавая шум ветра в ветвях деревьев за стук отцовского топора, а сами возвращаются домой. Заснувшие у огня Гензель и Гретель дожидаются лунного света и при помощи камешков находят дорогу домой.
Долго ли коротко, но в семье опять наступает такая же нужда, и на этот раз мачеха заперла дверь, так что до камешков было не добраться. Чтобы пометить путь, Гензель использует хлебные крошки, но их склевывают птицы. Итак, на этот раз дети действительно были оставлены в лесу и предоставлены самим себе. Проблуждав три дня, они встречают белую птицу, чье пение кажется им очень привлекательным. Он идут за ней, и она приводит их к домику, «из хлеба сделанному и пирожками украшенному, окна которого были из прозрачного сахара». Затем следует известная сцена, в которой дети откусывают от домика и на вопрос ведьмы, кто грызет ее дом, отвечают: «Ветер, ветер, дитя небес». Ведьма сначала приветливо принимает их, ставит перед ними богатое угощение и укладывает в мягкую постель. Но на следующее утро она запирает Гензеля в хлеву, чтобы откормить его, как гуся, и потом съесть, в то время как Гретель должна убирать дом и готовить пищу.
Только благодаря хитрости Гензеля, который все время вместо пальцев протягивает ведьме косточки, процесс пожирания детей удается отсрочить. Но в конце концов Гретель все же приходится затопить печь, куда она, прибегнув к хитрости, заталкивает саму ведьму, которой придется там сгореть. Дети спасены, они завладевают всеми сокровищами, накопленными в доме ведьмы, и отправляются домой. При этом они сталкиваются с непреодолимой водной преградой, которая служит границей магической области, ведьминого леса. Здесь им помогает утка, которая переносит на другой берег сначала Гретель, а потом Гензеля. Когда они прибывают домой, то узнают, что пока их не было, мачеха умерла. Теперь, благодаря добытым сокровищам, отец и дети могут жить мирно и счастливо, не зная нужды.
Будет правильнее всего, если в своих рассуждениях мы в первую очередь займемся центральным персонажем повествования, ведьмой. Для нее характерны две основные черты. Во-первых, она, полностью и однозначно зла, в противоположность другим схожим сказочным персонажам, например, госпоже Метелице, которая проявляет свои, присущие ей как ведьме качества только по отношению к ленивице. Во-вторых, на первом плане очень отчетливо выступает ее связь с едой: она обитательница съедобного домика. Подчеркивается, что она щедро угощает встретившихся ей полуживых от голода детей. Она откармливает Гензеля и, наконец, собирается сварить, зажарить и съесть детей. Таким образом в ее фигуре олицетворяется глубокая, древняя и архаичная человеческая проблема, о которой еще Шиллер сказал:
«Einstweiten, bis den Ban der Welt Philosophic zusammenhalt,
Erhalt sie (gemeint ist die "Natur") das Getriebe, Durch Hunger und durch Liebe».
— «Любовь и голод правят миром»
Эта ведьма является злой демонической материнской фигурой, которая пользуется голодом детей для того, чтобы заманить их под свою власть, держать в плену, использовать в своих эгоистических целях их труд, как в случае Гретель, и в конце концов сожрать. Мы можем спросить: да существуют ли такие матери? На этот вопрос следует ответить: и да, и нет. Нет, потому что зло в чистом виде у людей не встречается, а если и встречается, то очень редко. Сказочные персонажи — это типы, и они содержат в себе только типические общечеловеческие черты, но лишены того многообразия различных характеров и качеств, часто противоречивых или сопутствующих друг другу, которые присущи отдельным людям. На этом особенно настаивал М. Люти (М. Luethi) . Ответить на наш вопрос «да» следует потому, что слишком многим матерям свойственно более или менее бессознательное стремление к тому, чтобы, балуя ребенка, удерживать его при себе, покупать его любовь с помощью сладостей, мешать ему становиться самостоятельным, стремление использовать само его существование для удовлетворения собственных потребностей и претензий.
Мы знаем много случаев тяжелых детских неврозов, когда такая «пожирающая материнская любовь» фактически поглощала собственную личность человека, находящеюся в процессе становления. Более того, если мы будем вполне честны с самими собой, то нам придется признать, то в той или иной степени все мы можем отыскать такое стремление в себе.
От нас требуется постоянное и серьезное самовоспитание, чтобы предотвратить использование детей для удовлетворения своих собственных потребностей. С помощью этих рассуждении, которые здесь нет возможности продолжать, один ответ на вопрос о психологическом значения для ребенка сказки мы уже нашли.
На примере сказочных персонажей ребенок бессознательно научается избегать опасных для его собственной личности требований и претензий персонажей внешнего мира. Он обучается тому, как выстоять против превосходящих сил, какими являются взрослые по отношению к летам, какие существуют формы и возможности обращения с этими силами и как их можно в конце концов одолеть.
Но я полагаю, что эта сторона не является самой важной, поэтому теперь нам надо сделать следующий шаг, уже упоминаемый в начале, перенеся сказку и ее персонажей во внутренний мир ребенка. В ведьме мы теперь замечаем не только негативную сторону «чрезмерно покровительствующей» («overprotective mother») матери, в своем крайнем Проявлении, буквально, «пожирающей матери», которая действительно существует во внешнем мире, но мы предполагаем, что в этой фигуре содержится присущая ребенку проблема. То есть, попросту говоря, мы предполагаем, что в самом ребенке существует нечто такое, что можно рассматривать как ведьму. Чтобы ответить на вопрос, о чем Здесь идет речь, вернемся еще раз к нашей сказке.
Сказка о Гензеле и Гретель вновь указывает на очень отчетливое разграничение двух миров. Во-первых, мир реальной повседневности, в котором живет дровосек со своей семьей, и во мраке леса — другой, магический мир, в котором существуют ведьма, утка-помощница, несметные сокровища и т. п.
Если мы вновь перенесем этот мотив в душевную область, то можно сравнить реальный мир повседневности с нашим сознанием, а чудесный магический мир — с нашим бессознательным. Но не следует упускать из виду, что все эти диковинные, неправдоподобные вещи, которые там случаются, точно так же характерны для наших снов и фантазий, являющихся манифестациями нашего бессознательного. В сказке о Гензеле и Гретель в этой области господствует ведьма, один из главных и важнейших персонажей магического царства, на котором мы позднее остановимся подробнее. Мы неоднократно встречаем эту фигуру то как ведьму, то как паучиху в североамериканских сказках или бабу-ягу в русских, — как прародительницу, как бабушку или просто старуху, которая располагает глубоким знанием природы, как, например, в «Пляшущих башмаках» (Zertanzten Schuhen), где она объясняет солдату, каким образом он должен поступить, чтобы изгнать принцессу ночи. Она отчасти добра, отчасти зла, что относится, например, к Госпоже Метелице, и представляет, таким образом, архетипическую материнскую фигуру, обладающую огромными знаниями и силой, и может выступать то в качестве помогающей людям и утешающей их, то в качестве демонической разрушительной силы. Этот сказочный персонаж находит свою мифологическую параллель в великих богинях природы дохристианских религий и представляет персонификацию глубокой, могущественной и значительно превосходящей сознательное Я человека природной силы.
Таким образом мы можем теперь уяснить себе, что наше сознательное Я отнюдь не всегда является господином в собственном доме, но что мы, люди, бываем руководимы глубокими психическими силами, и наше умение обращаться с ними оставляет желать многого».
Несказочники о сказках
Если вас интересует тема сказки, как терапевтического, психологического инструмента; сказки, как связующего компонента вашего Эго-сознания с архаичными знаниями, дремлющими (или нет?) в недрах вашей личности, то можно при желании обратить внимание на работы Владимира Проппа («Морфология волшебной сказки»), Карен Армстронг («Краткая история мифа»), Мирча Элиаде («Мифы. Сновидения. Мистерии»), Марии-Луизы фон Франц («Толкование волшебных сказок» и других исследователей феномена.
«Когда-нибудь мы станем достаточно взрослыми, чтобы снова читать сказки», ─ сказал однажды автор «Хроник Нарнии», Клайв Стейплз Льюис.
Тот, кто убежден в том, что сказка ─ исключительно для детей, ─ крупно ошибается.
Сказка ─ это еще и забытая дорога к самому себе для каждого взрослого.
Может быть, пришло время ее вспомнить?