Второй, но не менее важной темой всего творчества Толстого была смерть. Начнём издалека. Есть у него ранний рассказ под названием “Три смерти”. Там, мучаясь ложными надеждами и страхом, умирает молодая барыня; просто и покорно умирает мужик, а в конце умирает дерево, освобождая жизненное пространство для соседей. Так видел смерть Толстой в возрасте тридцати лет.
А уже в 58 он издаст повесть “Смерть Ивана Ильича”, где, колеблясь между приступами глупой надежды и крайнего отчаяния, в мучениях умирает “барин” Иван Ильич. Он с завистью восхищается мужиком Герасимом, который готов встретить смерть спокойно, как неизбежность, а перед самым концом Иван Ильич приходит к полной внутренней гармонии, принимает смерть и освобождает жизненное пространство для своих близких.
Между этими текстами прошло двадцать восемь лет, за которые было написано большинство главных произведений Толстого. Примерно посередине этого отрезка его творческого пути он переживает глубокий духовный кризис, но, как мы видим, ни вопросы, ни пути их решения коренным образом не изменились.
Толстой боялся смерти - это общеизвестный факт. Нам не нужно об этом догадываться, так как в “Исповеди” он сам пишет следующее:
Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъярённым зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъярённого зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нём. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна чёрная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают её. Вот-вот сам собой обломится и оборвётся куст, и он упадёт в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли мёда, достаёт их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждёт дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мёд, который прежде утешал меня; но этот мёд уже не радует меня, а белая и чёрная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мёд уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.<...> Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь.
И так далее по тексту он снова и снова возвращается к этому неразрешимому вопросу.
Какой же он представляет смерть на последнем этапе творческого пути?
Главная эмоция “Смерти Ивана Ильича” - страх. Это реакция естественная, но в повести он появляется не сам, но неразрывно связан с ложью. Герои лгут себе и другим, потому что боятся правды.
Умирающий чувствует необходимость притворяться, что проблемы нет, делать вид перед окружающими, что он здоров и полон сил. Не менее настойчиво он лжёт и самому себе. И только момент окончательного отказа от лжи становится началом перелома - самой страшной части повести, за которым следует принятие и окончательная победа над страхом.
Не меньше лгут и остальные герои. Толстой, на первый взгляд, винит во всём светские приличия: умирающий своим неэстетичным видом нарушает гармонию интерьера и портит всем настроение. Но несколько раз проскакивает настоящая, более глубокая мотивировка - всё тот же страх. Особенно хорошо это видно уже в начальных эпизодах.
Мысли, разговоры о жизни побеждают смерть (хотя бы внешне), потому что помогают забыть о страхе. Смерть всегда происходит с другими. Мысль о собственной смерти настолько невероятна (что позже мы в деталях увидим на примере Ивана Ильича), что живой человек не способен её принять. Она всегда существует “на фоне”, но не осознаётся до конца.
В сцене отпевания Ивана Ильича его коллеги и товарищи подходят к опасной границе осознания ближе всего. Понимание того, что тот, кто был жизнерадостным ребёнком и молодым мужчиной, теперь страдал в агонии и умер, наводит ужас на лучшего друга героя. Он пытается спрятаться от этих мыслей, отвлечься игрой в карты. Коллективный читатель может вслед за автором это осудить, но на самом деле в этом есть своя логика. Это и есть та самая “барская” позиция поедателя мёда, от которой Толстой пытался убежать всю жизнь.
К сожалению, эта позиция не помогает никому из героев. При жизни Ивана Ильича она только усиливает отчуждение между близкими и продлевает душевные муки умирающего. А после его смерти она подкрепляет окружающих в ложных фантазиях о собственном бессмертии.
Удалось ли Толстому найти альтернативу? В повести есть два момента, которые действительно помогают облегчить положение умирающего. Во-первых, это присутствие мужика Герасима. Герасим единственный не притворяется, он принимает правду, знает, что и он окажется на месте Ивана Ильича. Он просто по-человечески жалеет умирающего, как хотел бы, чтобы однажды пожалели и его. Как мы знаем по многим другим произведениям, способность простого человека к полному принятию естественного течения жизни всегда вызывала у Толстого зависть.
Второй эпизод наступает после нескольких дней ужаса и душевной агонии. Иван Ильич отпускает ложную надежду и принимает смерть как реальность. После этого страх и боль уходят, остаётся только спокойствие и желание поскорее уйти, чтобы его семья смогла жить дальше. Иван Ильич вернулся к идеалу смерти дерева, описанному Толстым почти 30 лет назад.
Как и в случае с первой темой, Толстой снова испытывает ужас перед естественной стихийностью жизни. И если тогда он ещё мог тешить себя иллюзиями найденного решения, то здесь это уже не так просто. Смерть обнажает бессмысленность всех аккуратно выстроенных правил. Всё, что составляет твою личность: все воспоминания, знания, титулы исчезают в один момент.
Как об этом думал в первом бою Николай Ростов:
«Убить меня? Меня, кого так любят все? - Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно».
Невозможной собственная смерть кажется и Ивану Ильичу, и его друзьям.
Постоянно размышляя над бессмысленностью жизни, сложно найти в себе силы жить дальше. Поэтому больше смерти Толстой боялся не устоять перед соблазном самоубийства. Он писал об этом всё в той же “Исповеди”, а читатели могут вспомнить подобные размышления Константина Левина в финале “Анны Карениной”.
В прошлой статье мы видели, что главным оружием против хаоса Толстой выбрал построение жизни в подчинении строгим правилам. Но если и тогда это работало с очень переменным успехом, то здесь кажется невозможным. Рациональный ответ науки о том, что будет дальше, его не устраивал, а верить на слово религии он отказывался.
Тем не менее итоговый вывод всё же остался очень толстовским: нужно учиться у народа. Как и во многих других важных для себя вопросах, он выбрал опрощение.
Толстой, который пытался всё рационализировать, не верил на слово ни науке, ни религии, ни общественному мнению, видел ответом на важнейшие для себя вопросы простое принятие естественного хода жизни. По крайней мере, в этом он пытался убедить читателя и самого себя.
При всём неоднозначном отношении к Толстому позднего периода, по силе читательского впечатления для меня эта повесть занимает почётное второе место после «Войны и мира». Во многом благодаря своей честности. Не обойдя вниманием свой стандартный набор тем*, Толстой всё-таки ставит в центр повести картину чистого, неподдельного экзистенциального ужаса:
она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: "Неужели только она правда?" <...> И что было хуже всего — это то, что она отвлекала его к себе не затем, чтобы он делал что-нибудь, а только для того, чтобы он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучился.
Естественно, речь о смерти.
*Появляются здесь и уже знакомые нам врачи-убийцы, и неудавшаяся семейная жизнь, и традиционное остранение обрядов, и стремление к бессмысленной карьере ради карьеры. В связи с этим есть версия, что “смерть” в заглавии относится к жизни героя до несчастного случая, а умирание становится пробуждением.
Ссылка на первую часть: