Я пошла на встречу с шефом в полной боевой готовности: не накрасилась, оставив природно-синеватые круги под глазами, заплела косу, что делала, кажется, последний раз, когда училась в институте, и надела на себя серо-голубую водолазку с тёмными потёртыми джинсами, и даже отказалась от обуви на шпильке, отдала предпочтение кроссовкам. Вы спросите, для чего сей маскарад? Да, чтобы Костя поверил, что мне и правда лучше не светиться в офисе, а поработать дома и привести себя в порядок...в Божеский вид. Но моё преображение произвело обратный эффект.
— Какая ты сегодня красивая, Илона! — Костя привстал со своего кресла и воззрился восторженно на меня. Красивая?! Подождите минутку...красивая?! Я не ослышалась? Костик, ты на Крите перегрелся? Или ты подлизываешься и готовишь благодатную почву, чтобы выяснить отношения?
— И вам доброе утро, Константин Аркадьевич. — вяло поздоровалась я с шефом, игнорируя «комплимент».
— Аркадьевич? Мы вернулись к официальному общению? — разочарованно заметил шеф.
— Мы и не уходили от него, а в стенах вашего кабинета так и вовсе нам не стоит фамильярничать.
— Я ей говорю, что она красивая. А она не хочет фамильярничать. — Костя рассердился и взъерошил себе волосы.
— Да где я красивая-то, в каком месте? Я себя утром видела в зеркале, мной только ворон пугать на огороде можно.
— Везде красивая, во всех местах. Я к сожалению, правда, пока не все места видел, — шеф мечтательно окинул меня взглядом сверху вниз, — но мы это исправим и наверстаем упущенную в отпуске возможность, да, Илона Юрьевна?
— Нет, Аркадьевич, не исправим, не наверстаем, и не увидите вы более ничегошеньки. Ваш поезд ту-ту ушёл безвозвратно. — вынесла я шефу приговор и протянула лист с заявлением на перевод.
— Это что, — Лавряшин взял у меня лист дрожащими руками, — заявление на увольнение?
— Нет...пока что, но я подумаю над вашим предложением, могу в принципе и сейчас новое заявление написать.
Брови шефа поползли вверх и сошлись угрюмо на переносице. Он перечитал моё «сочинение на вольную тему», взглянул на меня, затем снова на лист с заявлением, потом нервно затряс им и прохрипел.
— Что за...Endец ты тут понаписала, Белозёрова?!
— Константин Аркадьевич, не выражайтесь пожалуйста, вам не идёт. — еле сдержала я улыбку, забавляясь, как заразила своими словечками шефа.
— Поговори мне ещё. Знаешь, что?! — Костя втянул воздух носом, выдохнул через рот и ослабил свой дорогущий, брендовый галстук. Галстуки были страстью Лавряшина, как для меня туфли на шпильках. Мы бы гармонично смотрелись вместе: элегантный Костик в галстуке и я прелестная на шпильках! Илона Юрьевна, вас вызывает Земля, вернитесь со своего Небосклона несбыточных грёз. Илона Юрьевна, приём, как слышно?
— Что? Лавряшин, подпиши заявление, и разойдёмся.
— С кем поведёшься, от того и наберёшься. И я это, — шеф порвал моё заявление и выбросил в урну под столом, — не подпишу. Ишь удумала — удалённую работу ей подавай. У нас только начались отношения, всё налаживаться стало, а ты сбежать собралась?
— Стоп. Давайте по порядку. Во-первых, у нас ничего не начиналось, а, ежели вам так привиделось, то оно закончилось позавчера, когда вы пересели на другой отъезжающий скорый поезд до своей дражайшей супруги. Во-вторых, удалённая работа — не прихоть, а желание поправить здоровье и восстановиться после отпуска. Вы с вашей наблюдательностью могли бы заметить, что я неважно выгляжу, поскольку мне не здоровится.
— Хм, — шеф усиленно анализировал мои слова, меняясь в лице, то хмурясь, то злясь, то становясь задумчиво-туманным, — не здоровится? А мне действительно ты сегодня нравишься как никогда. Такая естественная, беззащитная, домашняя...и родная, моя любимая детка. — Костя в одно мгновение оказался рядом со мной, дёргая игриво за косу и ловя мой смущённый взгляд, что я напрасно отводила от него. Беззащитная, Лавряшин, ты прав! Я сейчас очень нуждаюсь в защите от ТЕБЯ, шеф-искуситель! И вроде мы не на Крите, и за окном Московская слякоть, и небо затянуто серыми осенними тучами, а мне жарко...рядом с Костей...и я теряюсь под его пронзительным взглядом, не зная, как себя вести и что говорить, словно юная школьница. Илона Юрьевна, Земля вызывает, как слышно? Ответьте, приём. Белозёрова, тётя ты Мотя, тебе 34 года, веди себя соответственно. А соответственно это как? Кстати, а правда, вот как себя надо вести в 34 года? У кого-нибудь есть методичка или обучающее приложение, где бы в красках, тезисно, с примерами и задачами со * для последующего самостоятельного решения и проверки выученного материала, рассказывали и показывали, как себя надо вести, когда тебе за 30?
— Премного вас благодарю, конечно, уважаемый Константин Аркадьевич. Но приберегите свои пафосные речи для другой, а мне будьте любезны подписать заявление.
— А если так? — Костя поцеловал меня в висок и провёл ладонью по моей шее. Я дёрнулась рефлекторно, а он...победно заулыбался.
— Без рук пожалуйста. — я отошла от шефа на безопасное расстояние.
— И без поцелуев? — съязвил он в ответ.
— Тем более без поцелуев. Вы супругу целуйте, а посторонних, чужих тётенек трогать не надо.
— Чужих тётенек? Илона! Ой, насмешила! — шеф истерично заржал.
— Ничего смешного. Подпиши мне заявление, и я пойду работать.
— Илончик, Илоночка, — он сделал подступ ко мне, а я отступила назад...и отступала, пока не упёрлась о стену. Костя поставил свои руки на стену по бокам от меня, а я совсем растерялась. Лавряшин, что за игры в кошки-мышки! Не наигрался в отпуске? Мало меня извёл?! Да тебе нравится издеваться надо мной!
— Лавряшин, сам не работаешь и другим не даёшь, заканчивай давай свои...подростково-пубертатные манипуляции.
— Вот сейчас обидно было. — промямлил он, обиженно надувая губы и приближаясь ко мне, явно собираясь поцеловать.
— Нет. Тётенька Илона против. И вообще выйди из моего личного пространства.
— Обижаешься? — скорее констатировал факт шеф, чем спросил.
— Нет.
— Злишься? — допытывался он дальше.
— Нет. — отвечала я неубедительно.
— Ревнуешь?
— Разумеется, нет. К кому мне тебя ревновать, к законной супруге?
— Мы в разводе.
— Я заметила. — сказала, но было поздно.
— Так-с, пациентка Белозёрова, диагноз мне ясен.
— Ага, ты меня ещё полечи, Лавряшин. Диагност фигов!
— У вас неудовлетворённость и ревность. Все симптомы на лицо. — Костя, поцеловал меня в лоб, — и температура вот повышенная от влюблённости.
— Пфф, тоже мне нашёлся доктор Айболит.
— Ролевые игры? А что, я только за! Я буду доктор, а ты пациентка.
— Да счас и через «з», может, тебе и спину мёдом намазать? — прыснула я от возмущения. Самонадеянный павлин! Он ещё смеет на что-то рассчитывать! Ролевые игры! Будут тебе ролевые игры в ветеринаршу и кота мартовского на кастрации! Нет, вы подумайте, он и не чувствует себя виноватым! Пришёл, соблазнил, в постель уложил и ушёл к бывшей жене! Илона Юрьевна, что ты с ним полемику разводишь, пусть подписывает заявление! Уходим, пока не поддались на провокации!
— Ммм… медовый эротический массаж? Мне нравится.
— Костя, хватит. Я серьёзно. Подпиши заявление немедленно. — я оттолкнула шефа от себя, но он каменной глыбой остался стоять на месте и буравить меня влюблённым взглядом!
— Илон, я просто...не знаю, с чего начать и как тебе всё объяснить. Я могу попросить прощения, но… Это были обстоятельства непреодолимой силы...непредвиденные. Я должен был улететь.
— Достаточно. Ты был...должен там, надеюсь, долг исполнил. А мне ты ни-че-го не должен. Забыли. Проехали. Работаем дальше.
— Ты предлагаешь сделать вид, что мы не стали с тобой на Крите близки? Ты с лёгкостью готова забыть, как я признался тебе в любви?
— Стали, признался — глаголы прошедшего времени. А я живу в настоящем. И в настоящем есть я и есть ты, и мы отдельно друг от друга.
— Я так не хочу. Я не хочу быть отдельно от тебя. Я хочу быть вместе с тобой.
— Боже, дай мне сил. Костя, у тебя был шанс на «вместе со мной» там...в моём номере, но ты им не воспользовался. — Илона, у любого самого грешного осуждённого всегда есть шанс на помилование. В конце концов вспомни о презумпции невиновности.
— Наглец! Подлец! Да ты! Ты бросил меня одну! А я! Уфф! — я рассвирипела и залепила Косте пощёчину. Полегчало, кстати! Белозёрова, вот опять ведёшь себя...как малолетка с расплескавшимися гормонами. Мне 34 года, как хочу себя со своим любимым, так и веду! Нет! Ничего я его не люблю! У меня помутнение разума и рассудка, и либиииидо!
— Покричи! Поругай меня! Хочешь, другую щёку подставлю!
— Ты мазохист?
— Нет. Я люблю тебя, Белозёрова, и надеюсь на смягчение наказания.
— Да не собираюсь я тебя, Лавряшин, наказывать! Смотри, как мы поступим, ты подпишешь моё заявление, я уйду на 3 недели на удалённую работу, и мы точно и окончательно с тобой всё позабудем.
— Я ей про любовь говорю, а она!
— Как всегда тебя не слышу? Вот и отвали, оставь меня, беги к своей супруге, у тебя в тот раз это прекрасно получилось.
— Прости. Там обстоятельства были.
— А теперь обстоятельства здесь. И мне не за что тебя прощать. Ты — взрослый мужчина. И в 45 лет ты волен решать, с кем тебе остаться и к кому податься. Ты выбор сделал, и я тоже.
— Я выбрал тебя и сказал об этом Лиле.
— Какой ещё Лиле? — у меня помутнело в глазах, стало как-то взаправду нехорошо.
— Бывшей жене. Мы развелись с Лилей 3 года назад.
— Меня не волнуют подробности твоей личной жизни. Ой, что-то стены кружатся. — я облокотилась о Костю, прикрыв глаза.
— Тебе действительно плохо? — встревожился шеф и усадил меня в кресло, налив воды в оранжевый стеклянный стакан с логотипом нашего журнала.
— Я же говорила.
— Я тебе не поверил, думал, ты отмазываешься от меня.
— Любит он, как же. Когда любят, то доверяют. А ты мне и врёшь с три короба, и меня во лжи упрекаешь. Молодец! Endец!
— Да, люблю, как умею! Хочешь всех сотрудников соберу и признаюсь тебе в чувствах снова.
— Я прилечь хочу, Костя. — я сделала глоток воды и попыталась сфокусировать блуждающий взгляд, но меня продолжало неприятно кружить в пространстве кабинета шефа, а кресло подо мной плыло куда-то к грёзам Небосклона и уносило вдаль меня.
— Скорую, детка? Где болит? Что болит? — он наклонился ко мне, тщетно перекрикивая зудящий звон в моих ушах.
— Неудовлетворённость, ревность и влюблённость не лечатся, Лавряшин.
— А я знаю прекрасно народное средство. — сострил шеф, но мне было не до его острот. Илона Юрьевна, Земля вызывает. Приём, как слышно? — Илона, детка, что с тобой? Что со мной? А что со мной? Кажется, меня уносят белогривые лошадки. Ой, как тепло, мягко и…
Остыли реки и земля остыла.
И чуть нахохлились дома.
Это в городе тепло и сыро,
Это в городе тепло и сыро,
А за городом зима, зима, зима
И уносят меня, и уносят меня
В звенящую снежную даль
Три белых коня, эх, три белых коня
Декабрь, январь и февраль!