Ольга Павлова о своей дебютной книге «Повесть о речных королях»
…Вообще-то меня никогда не тянуло стать «профессиональным» писателем: я интроверт на грани легкой мизантропии, к собственным сюжетам отношусь чрезвычайно трепетно и по большей части считаю их слишком личными, чтобы выносить за пределы условного стола или круга товарищей. Но к «Повести о речных королях» меня долго-долго толкала и наконец толкнула сама жизнь. Сначала — в раннем детстве — были маленькие серьезные кролики на шумном рынке в Бердске, уличные белки, синицы, поползни и дятлы, затем — свои родные коты, книги о природе (любые, от бесподобного Альфреда Брема и советских натуралистов до Иштвана Фекете, Феликса Зальтена и Ричарда Адамса), беспорядочные фантазии, рисунки и заметки, многолетние наблюдения за птицами Академгородка и подробные «полевые» дневники, случайная идея сказки, в которой впервые появился хитрый ворон-наставник, наконец — неожиданный папин совет написать книгу про бобров… Теперь папа уже и не помнит, почему ему пришла в голову мысль о бобрах (вероятно, навеяло популярными статьями об их удивительной жизни), зато мне пришлось сдаться и сесть за текст. The rest, как говорят англичане, is history.
Работа шла легко и приятно, но медленно: автор зануден и любит выверять детали. Повесть изначально замышлялась сказочной, с отдельными «человеческими» аллегориями и подтекстами, но мне нужно было показать героев настоящими зверями и птицам, а не людьми в масках. Будучи натуралистом, я не испытываю по поводу дикой природы решительно никаких иллюзий: великий Николай Заболоцкий («Над садом / Шел смутный шорох тысячи смертей. / Природа, обернувшаяся адом, / Свои дела вершила без затей…») описал ее, на мой взгляд, вполне точно. И все же нельзя не привести здесь другую цитату — из романа «Дикая дорога» Майкла Джона Харрисона и Джейн Джонсон: «Крупный заяц-самец наблюдал за Рагнаром, припав к земле. Рагнар видел пар от дыхания зайца, розовый в сереющем воздухе, и ощущал его любовь к жизни — его могучую кровь, его достоинство, его суровую готовность проснуться завтра утром, — словно трепещущую нить, протянутую между ними».
Наверное, именно о такой «могучей крови», о тихом, зачастую незаметном для нас ежедневном мужестве животных мне и хотелось поговорить с читателями. А еще — о стремлении к добру, каким бы безнадежным оно порой ни казалось и какая бы ни вставала впереди стена мрака. Черемушка не может изменить разом наш непростой мир, избавить всех от боли, голода и страха, но ей — и, кстати, нам тоже — всегда по силам сделать что-нибудь: утешить, приютить, защитить. И при этом — не забывать о красоте, окружающей и ободряющей нас, ведь даже в тяжкие минуты где-то строит гнездо крохотная пеночка, расцветает яркая весенняя чина, трудится желна, собираются в осенний путь утки или готовится к зиме суетливая водяная крыса. У каждого из них есть история; возможно, однажды доведется рассказать их вам.
Вот, пожалуй, пока и всё.
