Предлагаем прочитать отрывок из воспоминаний митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Иосифа (Чернова). Речь владыки очень живая, простая. Он не писал этот текст, а рассказывал. Записывали за ним, чтоб сохранить свидетельства смиренного и неунывающего человека, прожившего долгую, тяжелую, насыщенную невероятными событиями жизнь. А этот небольшой рассказик – из его отрочества. Посмотрите, насколько детское и чистое восприятие мира у подростка (мальчишки и сейчас такие, просто снаружи маскируются). Насколько прямые отношения между людьми. Сколько юмора и игры слов. Сколько снисхождения. Чем-то это напоминает рассказы «Про Белочку и Тамарочку» Леонида Пантелеева.
Когда в Могилеве мы играли в архиерейскую службу, то у меня был «протодиакон». Позднее он служил с епископом Павлином Могилевским. Ваня Седин его называли. Он до одиннадцати лет сидел в песке, а потом басок у него появился. А когда «играли», то он у меня протодиаконом был. Меня на тарантайке везут, а кругом бегут все. А-а-а-а, звонют везде, а я сижу и так делал, как владыка Питирим. А один раз ворота не открыли у Бондаревых, а я на кабане туда приехал служить всенощную. Так вот я этим коленом как треснулся о железку, на которой держится дверь. В другой раз за таким богослужением пожар чуть не случился на чердаке, веники загорелись. Я так вышел: «Призри с небесе, Боже...» Это какой-то праздник был или просто служба на второй день Троицы. Значит, на второй день Троицы отец и мать пошли в приход Тальече к мачехиным родным в гости. А веники на чердаке уже были повешены. Первые веники считались очень дорогими. Вместо копейки – две копейки, три копейки за веник. Так, веников на чердаке уже висело несколько сот. Тетка этим занималась, мачехина сестра. Так вот, играем, бегаем все. Мачеха, уходя, наказала: «Гляди, – говорит, – за хатой, а то, говорит, приду – скатаем». Это мачеха говорит: «скатаю». Это значит лупить будет. Так я смотрю за всем и говорю: «Хотите гулять в Троицу? Ходите. Собирайся, народ. Собирайте всех – Израиля, Леську, Моську, Струля». Всех их пособирали, человек пятнадцать. Ну некоторые сами на чердак лезли, а некоторых в корзине подаем. И вот обедня, я в юбку облачился там. И под вениками тут столик: дикирий, трикирий у нас были такие: что-то, что-то, что-то. У меня все было как полагается, а огарки в монастыре брали. И вот я только вышел: «Призри... десница Твоя-а-а». Только поднял... Пфу, пфу, пфу – огонь по макушкам веников, ая-я-яй. Так я скорей, перепугавшись, разодрал ризы своя и скорей детей вниз спускать. Некоторые летели, некоторые сами слезали... Что я пережил.
А Анечка, сестра моя, предательница. Я говорю: «Анька, ты же смотри, не говори матке ничего...» Впоследствии она в 16-м году умерла, будучи гимназисткой и сестрой милосердия, заразившись. Инфекция какая-то попала.
Так я говорю: «Анечка, ты ж не говори матке, что мы гуляли в Троицу и что пожар был. Гляди!» – «Хорошо, я не скажу маме, что мы гуляли в Троицу и позял был». Только мать идет, она сейчас: «Мамочка, мы не гуляли в Троицу и позяля не было». Сразу лупка начинается. Мать берет веревку, намочила ее еще в рассоле огуречном и меня лупить стала. Я вижу, что надо как-то на психику ее играть. Становлюсь на колени перед иконой, руки подымаю. А она по рукам еще хуже, я в штаны руки. А тогда брат, прокурор будущий и расстрелянный немцами: «Мама, кали его бьешь за веру, то и я верующий и меня бей». О-ох, она рассвирепела еще хуже. А я под печку, к курам под печку. Петух такими глазами протестовать стал, что я лезу к курам его. Ну мать берет кочергу и выкатывает меня. «Мамочка, дорогая, я только сказал: “Десница Твоя”, тольки народ благословил».
Мне было тогда четырнадцать лет, четырнадцатый год шел. Я уже большой играл с детьми. А брат молодой был, моложе меня на три года, Леша. Он потом получил юридическое образование и был прокурором в Могилеве.