Что общего у «Мертвых душ», мемов из «Анны Карениной» и Франца Шуберта? Все это есть в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Сергей Алпатов, доктор филологических наук, зав. кафедрой русского устного народного творчества филологического факультета МГУ, приоткрыл завесу Булгаковской гениальности и рассказал о волшебном мире и дьявольском контексте произведения.
«Мастер и Маргарита» использует и травестирует несколько жанрово-стилевых форматов: это и средневековая мистерия о событиях Страстной седмицы, и карнавальный бал в аду, и легендарный сюжет о договоре с дьяволом, и плутовской роман о похождениях деклассированных элементов в большом городе, и советский газетный фельетон, и казенный бюрократический формуляр, и даже городские слухи.
Кроме того, в романе лейтмотивом звучат музыкальная и драматическая темы, объединяющие все протожанры в единую театрализованную фантасмагорию.
Михаил Булгаков рассчитывал, что литературная эрудиция его читателей позволит заметить и оценить интертекстуальные связи романа с новозаветными и апокрифическими сюжетами, образами ближневосточной и западноевропейской демонологии, коллизиями «Фауста», мемами из «Анны Карениной» («все смешалось в доме Облонских»), гоголевскими днепровскими панорамами и грибоедовским московским текстом.
Сверх того, по словесной ткани «Мастера и Маргариты» щедрою рукой библиофила и меломана рассыпаны имена Пушкина и Достоевского, Ньютона и Канта, Шиллера и Лафонтена, Штрауса и Шуберта, Скабического и Панаева, упоминания «Дон Кихота», «Ревизора», «Мертвых душ», «Евгения Онегина», «Скупого рыцаря».
По сравнению с известными именами и текстами мировой литературы фольклорные компоненты «Мастера и Маргариты» проходят, как правило, незамеченными и работают на архетипическом уровне. Кульминационные главы романа парадоксальным образом сплетают воедино мотивы святочного ряжения в чужие маски, масленичного пьянства и обжорства, майского шабаша ведьм, купальских оргий русалок, пасхального вызволения из ада погибших душ.
Узнаваемость и достоверность демонического облика свиты Воланда, проступающего сквозь костюмы и декорации нэповской Москвы, дает множество микродеталей: разбитые стекла, поющие петухи, вампиризм, гипноз и оборотничество, волшебные червонцы-доллары-этикетки.
Ключом к уникальному синтезу в романе сакральных евангельских событий, бытовой чертовщины и социальной сатиры оказывается вопрос об ответственном выборе человеком своего жизненного пути, будь он римским игемоном или управдомом, средневековым душегубом или метрдотелем, подругой трижды романтического мастера или домработницей.
Герои вовлекаются на разных этапах своей биографии в непростые коммуникативные отношения, например, с Богом и чертом, властью и коллегами, соседями и незнакомцами с большой дороги, безголовыми костюмами и ожившими мертвецами. Они предают либо хранят верность, позорно бегут либо встречают неведомое будущее лицом к лицу, жульничают либо расплачиваются по жизненным счетам.
Роман наполнен прецедентными образами и культурными реалиями, однако не все из них могут претендовать на роль полноценных символов. Ключевым символическим комплексом романа можно считать триаду «солнечный свет ‒ тень ‒ лунный свет», получающую разное смысловое наполнение на разных уровнях повествования. Выжженные дневные улицы Москвы и Ершалаима и спасительная тень Патриарших, Грибоедова, покоев игемона. Смертельно опасные тени ночных садов двух столиц и призрачная ясность полнолуния. Финальный отказ героев от неземного божественного света в пользу нирваны бесконечной лунной дороги.
Роман «Мастер и Маргарита» стоит прочесть и как обязательное звено в исторической цепи русских романов, и как диагностически точный портрет советского общества, и как психоаналитическое зеркало души современного человека, но, главным образом, ради неповторимой интонации Булгакова-рассказчика, оставляющего за собой флер недоговоренности и неоднозначности при любой попытке читателя заставить автора высказаться до конца.