Аглая. Повесть. Часть 37.
Все части повести здесь
Он мерил шагами коридор старенькой райцентровской больницы. Врачи хотели было выпроводить его, но он упёрся и сказал, что сейчас в таком состоянии, что вряд ли они с ним справятся, хоть всех поселковых мужиков на помощь призовут. И попросил, чтобы они быстрее делали своё дело, а не теряли время на то, чтобы выставить его вон.
Тогда врач, дежуривший в этот поздний час, попросил его хотя бы покинуть отделение и подождать в общем коридоре. Там было темно, лишь свет от фонаря на улице падал внутрь, и Ивану казалось, что он ходит по какому-то страшному подземелью, и сейчас со всех сторон появятся неведомые ужасные существа и утянут его прямо в ад.
Несколько раз он подходил к двери, открывал её и внимательно прислушивался, стараясь хоть что-то услышать. Но внутри отделения была тишина, звенящая и страшная, наполняющая его душу каким-то странным ощущением наступления непоправимого. Тогда холодок проходил по всему его телу, затрагивал своей ледяной, жестокой лапой сердце, он поднимал голову к серому потолку, в темноте казавшемуся чёрным, и шептал еле слышно: «Господи, не допусти… Господи, не допусти…»
И опять прислушивался к темноте, словно надеясь услышать хоть какой-то ответ оттуда, свыше, но ответа так и не было и тогда он снова садился на лавку, обхватив руками голову, и думал, думал…
Потом внезапно вскакивал, метался по коридору, как раненый зверь, опять открывал дверь и снова затихал в надежде услышать хоть какой-то звук, хоть что-то…
В пятом часу утра к нему вышли врач и акушер, с бледно-серыми лицами, усталыми глазами. Пряча эти самые глаза, сказали ему:
-Она хочет вас видеть, пройдите в палату, вот сюда, слева… На минуту-полторы, не больше.
Один из них подал ему халат.
-Соня! – он метнулся к жене, сжал в руках её маленькую, сухую ладонь – Сонюшка, всё ли хорошо?
-Я, мне кажется, ухожу, Ваня… Ты… Позаботься о наших детях…
Из её глаз на подушку выкатились маленькие прозрачные слезинки, оставив на лице блестящие ручейки.
-У нас такая девочка чудесная – она улыбнулась, потом еле заметно поморщилась, словно от какой-то боли.
-Да ты что, Сонюшка, ты что говоришь?! Как ухожу? А детей и меня ты на кого оставишь? Ты даже думать не смей!
-Нет, Иван – лицо её стало серьёзным, даже слёзы высохли на глазах – чувствую я, что не переживу это… Надо было, как ты и говорил, к фельдшеру обратиться, а я, дура, не послушала тебя…
-Соня! – он вдруг понял, что та самая неотвратимость настигает его, что она всё ближе и ближе – Соня, да ты что?! Врачи спасут тебя, Соня! Дети как же, я? Мы ведь… Мы ведь любим тебя, Соня!
-Не рви ты мне сердца, Иван! – её глаза уже опять наполнились слезами – дай уйти спокойно, чую я, что пришёл мой час… Горько как… Знай, Иван, что я всегда тебя любила, тебя, и наших детей…
Он почувствовал на плече чью-то руку.
-Вам нужно выйти – это был тот самый врач – ей сейчас нельзя переживать и волноваться. Нам нужно дать ей лекарства, поставить уколы…
-Доктор, а что с ней? – спросил Иван – вы поставите её на ноги, спасёте? Доктор, не молчите!
-Вам лучше уйти сейчас. Дайте нам позаботиться о пациентке.
Иван понял, что сейчас он ничего не добьётся. Он ушёл туда, где сидел до этого, и опять заметался по коридору, думая о Соне и молясь только о том, чтобы врачи спасли её.
Ему вдруг пришло в голову, что доктора пустили его к Соне не случайно, ведь до этого такого не допускалось – после предыдущих родов он видел жену только в окно. Неужели они впустили его… попрощаться?
Он сел на скамейку и обхватил голову руками. Нет. Нет, такого просто не может быть. Соня молодая, здоровая, выносила двоих детей. Она не может умереть вот так, умереть и оставить детей и его.
Он вдруг попытался представить, что будет, если это произойдёт, но такое просто не укладывалось в голове, он не мог этого представить, не мог!
Рано утром в больницу приехали Стеша со Степаном, с ними явился Сазон Евдокимович, на нём лица не было. Увидев Ивана, они поняли, что что-то случилось, а поскольку пришедшая санитарка попросила их уйти к выходу, они отправились туда все вместе.
-Вы на чём приехали? – спросил их Иван.
-Степан поутру лошадей запряг- ответила Стеша – ну как она?
-Врачи молчат, ничего не говорят мне.
-Подождите – Сазон Евдокимович посмотрел на Ивана – как – не говорят? Почему? Я отец – мне скажут!
И он направился к медсестре в белой шапочке, которая сидела за огороженной конторкой. Никто не стал его останавливать.
-Так! – Сазон Евдокимович посмотрел на девушку – вы мне обязаны сказать, что с моей дочерью…
-Мужчина, вы кто вообще? – нахмурилась медсестра.
-К вам ночью муж женщину привёз, беременную, роды раньше срока, как она себя чувствует? Почему вы мужу ничего не говорите? Где врачи? Я хочу с ними поговорить!
-Мужчина, успокойтесь! – повысила голос медсестра – тут вам не базар и не сельпо! Информацию даёт только врач, он знает, что муж пациентки здесь, а потому, когда выйдет, обязательно всё вам объяснит!
-Тьху! – в сердцах сплюнул Сазон Евдокимович – а вы тогда начерта здесь нужны, кукушки?!
-Она родила, девочку – рассказывал Иван Стеше и Степану – потом вышли врачи, говорят, идите, она хочет вас видеть. Обычно же они не пускают…. Я пошёл, а она…
Он покосился на Сазона Евдокимовича и остановился – дальше говорить было нельзя, мало ли что мог устроить в больнице вспыльчивый старик. Но Стеша всё поняла без слов, потерянно посмотрела на Степана, кинула взгляд на председателя, и отошла от них.
Они немного побыли с Иваном, потом он сказал, чтобы они отправлялись домой – что толку сидеть тут и ждать всем вместе. Это бесконечное ожидание будет тянуться неизвестно сколько.
К вечеру ближе засаднило, заболело под сердцем, он сел на неудобную скамью и впал в состояние дрёмы. И в этой дрёме прилетела к нему какая-то птица неведомая, белая-белая… Он сам не понимал, почему, но у этой птицы были Сонины глаза, она обхватила своими белоснежными крыльями с мягкими сказочными перьями тело Ивана и прошептала ему на ухо: «Я беречь вас буду», Сониным голосом.
Он вздрогнул от того, что кто-то опять коснулся его плеча.
-Иван! – поднял голову, это был врач. Рядом стоял акушер, и оба они были без своих белых шапочек, теребили их в руках неловко – Иван, нам очень жаль… К сожалению, мы не смогли спасти вашу жену…
Он не верил их словам, не верил в то, что совсем недавно душа его Сонюшки покинула этот мир, не забыв на прощание обхватить своими мягкими нежными крылами тело и душу Ивана.
Он беззвучно затрясся в рыданиях, спрятав лицо в ладонь – ему почему-то было стыдно за то, что они видят его слёзы, потом поднял голову, посмотрел на них.
-Почему не спасли, доктор? Она же молодая была совсем?
-Иван, скажите, ваша жена простывала во время беременности?
-Да, было дело – он кивнул головой.
-И конечно, не лечилась…
-Отпилась чаем с мёдом, да травами.
-Она, скорее всего, перенесла ангину, это дало осложнение на сердце…
-Когда я могу забрать тело жены?
-Завтра, Иван. Ваша дочь пока побудет у нас, мы оповестим вас, когда сможете забрать ребёнка…
-Ребёнка? – в голове Ивана и мысли не было о том, что дитя, которое Соня родила, осталось в живых – этот ребёнок убил мою жену…
-Малышка, Иван, ни в чём не виновата, не нужно её обвинять в убийстве матери, вы не правы.
Иван посмотрел на доктора так, что тот отшатнулся, резко развернулся и пошёл прочь из больницы.
Когда он добрался до дома, на улице были уже сумерки. Он вошёл во внезапно и быстро опустевший дом, но около порога словно что-то подкосило его, и он упал на колени, рыдая уже в голос, ему хотелось вывернуть наизнанку своё сердце, пока рядом нет никого, растерзать свою душу…
Он, он во всём виноват! Он позволил Соне умереть! Он женился на ней вопреки своим чувствам, а теперь понимал, что всё-таки по-своему любил жену, любил любовью не той, которой любил Аглаю, другой, но любил! И понял это только тогда, когда потерял её, внезапно и очень быстро…
Он, Иван, недостоин счастья, недостоин любви, недостоин своих детей! Он не был достоин даже Сони, всё метался куда-то, вот Господь и решил отнять её.
Он впал в забытье прямо у входной двери, привалившись к косяку, ему хотелось прямо сейчас уйти вслед за Соней, но он вспомнил две пары глаз – доверчивые, детские, чистые глаза, которые смотрят на него, как на защитника, главу семьи… Кому будут нужны его дети, если он малодушно уйдёт из этого мира? Никому.
Таким застала его вошедшая Стеша, она сразу всё поняла, без слов, помогла ему подняться, отвела к холодной супружеской постели, и когда он лёг, сказала ему твёрдо:
-Иван, надо дальше жить! Ты слышишь меня? Надо жить дальше!
-Зачем, Стеша?
-Ради детей, Иван, и той кровиночки, что ждёт тебя в больнице.
-Я не хочу, Стеша, не хочу жить!
-Нет, Иван! Приди в себя, возьми в руки, посмотри на своих детей! Как ты будешь жить дальше, зная, что не поддержал их, не любил, они потеряли мать, нельзя оставлять их без отца!
-Мои родители и родители Сони позаботятся о них лучше, чем я!
-Это бабушки и дедушки, а детям нужен отец, Иван!
Она ещё долго сидела с ним, пока он не провалился в глубокий, тяжёлый, вязкий сон, даже скорее не сон, а забытье. В этом забытье к нему приходили Соня и Аглая, конечно, не вместе, по отдельности, он разговаривал с ними, пытался что-то доказать, клялся Соне, что любит и её тоже и просил не уходить.
Утром голова его гудела, от боли не хотелось даже открывать глаза, он встал рано и пошёл сначала к тестю с тёщей. Накануне он попросил Стешу сообщить всем близким о смерти Сони, сам он никак не мог смириться, что её больше нет, и говорить об этом с кем бы то ни было ему было бы тяжело.
Дома, кроме Сазона Евдокимовича и Марьи Степановны, были и его родители. Увидев зятя, председатель подошёл и крепко обнял его, потом тоже самое сделали мать и отец. Марья Степановна, как оказалось, лежала в комнате на кровати – после сообщения о смерти дочери она не могла встать, всё для неё в жизни потеряло смысл.
-Мишка съездит сегодня за телом – бросил Сазон Евдокимович – завтра хоронить будем?
Иван кивнул:
-Да, завтра похороним. Надо плакальщиц и девок, чтобы поминки готовили.
Сазон Евдокимович за прошедшие сутки постарел, казалось, на добрый десяток лет. Волосы были совершенно седыми, в мутных глазах – не проходящая боль, на лице прибавилось морщин, и весь он словно высох.
Кое-как держался и Демьян Егорыч, он покряхтывал в усы, и всё думал о том, как бы скорее пойти домой и выпить рюмочку-другую за упокой Сониной души. Он по-своему любил невестку с её кротким нравом, и всегда ставил её в пример взбалмошной Стеше и Груне.
Иван сказал, что он договорится с мужиками о том, чтобы копать могилу, Стеша с Груней обещали организовать стряпок на поминки, чтобы готовили, а также позвать плакальщиц.
Детей решили оставить на руках у Анфисы Павловны – она была самой стойкой среди них, никому не показывала своего горя и переживала всё внутри себя. Иван был уверен, что мать справится с его детворой, единственное, чего он боялся – что он скажет своим деткам, когда они спросят, где их мама.
Домовину одолжил Демьян Егорыч, он успел срубить себе одну из крепкого кедра, тогда, когда ставил сруб для дома Ивану. В деревне принято было домовину возвращать, возвращали родственники умершего, и Иван обещал отцу, что сделает это. Но Демьян Егорыч, отдавая ему её, искусно вырубленную, без единого гвоздя, плача и не скрывая слёз, сказал сыну:
-Да ну, Ивашка, будет тебе! Она же мне, как дочь была… Я себе ещё вырублю.
Ближе к вечеру Мишка привёз тело Сони, девки тут же обмыли его, одели, как положено, во всё новое, уложили в домовину, туда же отправили рушники с их с Иваном венчания, связанные в один толстый узел, и зажгли у изголовья две свечи, свитые в одну, которые тоже использовали в обряде венчания. Домовину с телом поставили в «красный угол» под иконы.
Плакальщицы должны были явиться на следующий день, а пока в дом стали стекаться близкие Сони, под руки привели Марью Степановну, которая упала на сложенные руки дочери и закричала, как раненная птица.
-Детынька моя! – плакала она, проливая горячие слёзы на руки покойницы – куда же ты улетаешь, лебёдушка моя ненаглядная! Уже не я ли тебя растила, не я ли тебя холила-лелеяла, что покидаешь ты сейчас свою матушку, горлинка моя! Куда же ты улетаешь от деток своих, от мужа любимого, ох, далеко улетаешь ты! Не вернуться оттуда назад! Ведь я, а не ты, в той домовине-то лежать должна! Ты должна хоронить меня, а не я тебя!
Еле-еле удалось Марью Степановну от гроба оторвать и увести домой.
Только к ночи Ивана оставили в доме рядом с женой. Тут же были Стеша, Груня и ещё несколько девок, которые в летней кухне готовили и стряпали к завтрашним поминкам.
Иван сидел у домовины, не вставая, словно опять он впал в забытье, только не во сне, а наяву, всё вспоминал их первую встречу после того, как вернулся он из армии, вспоминал их свадьбу, вспоминал, как родила Соня сына, а потом и дочь, как помогал он ей на речке бельё полоскать, как чугунки доставал ей из печки, как гуляли они вдвоём в лесу и громко горланили песни, смеясь при этом. Вспоминал, как идут они в гости – Соня красивая, в новой юбке и ладно сидящей на её фигуре кофточке, идёт чуть впереди него, а он невольно любуется ею.
Сожалел он о том, что был невнимателен к ней, мало времени уделял жене, скуп был порой на ласки и любовь, а она… никогда, ни словом не упрекнула его в этом.
Когда Стеша забежала за чем-то в дом в очередной раз, Иван поймал её за запястье.
-Стеша, это она из-за меня умерла, правда?
-Что ты такое говоришь, Ванятка?
-Да нет, я больше чем уверен, что все так думают. Не любил, не берёг… Не дал я ей счастья, Стеша, вот она и покинула меня… Жила несчастливой…
-Иван, что ты говоришь? Она любила тебя и детей, и счастлива была этой любовью!
****
Со дня смерти жены запил Иван крепко.
Ему бы о детях заботиться, на ноги их ставить, любить и баловать, а он самогонку глушит. Пьёт один, плачет, спит и снова пьёт.
Уже ругаться приходил и Демьян Егорыч, уже и Анфиса Павловна чуть не на коленях стояла, уговаривая Ивана не губить себя, Сазон Евдокимович кричал на него, грозился место водителя другому отдать – всё нипочём было Ивану.
Хотелось ему только одного – быть рядом с Соней, загладить перед ней свою вину, повиниться во всём… Не успел ведь прощения у неё попросить…Только около гроба шептал сухими губами, чтобы простила она его и не серчала.
Пил он так, пока не пришла к нему Стеша, не вылила из всех бутылок мутную жидкость, не толкнула его на стул, когда он было принялся отнимать у неё остатки пойла. Сверкнула страшными глазами на брата:
-Иван, опомнись! Перед Соней винишься?! Так повинись снова – разве такой жизни хотела она своим детям после ухода, такого отца?! Она что тебе сказала – чтобы ты о детях позаботился, а ты что творишь?! Она там в гробу переворачивается, видя тебя такой тряпкой! У тебя ребёнок в больнице, младшая дочь, старшие то с бабушкой, то со мной, они мать потеряли – им в десять раз хуже, чем тебе! Остановись!
Продолжение здесь
Всем привет, мои хорошие. К сожалению, не самая весёлая часть повести, но что поделаешь...
Небольшие пояснения, может быть, кому-то будет интересно. У семейских хоронили действительно в домовине - это сооружение, очень похожее на гроб, но его вырубали из дерева, оно должно было быть без единого гвоздя, крышка фиксировалась такими "чёпиками", как их называли, и делалась она чуть больше нижней половины. Если человек умирал внезапно, и у него не было заготовленной домовины, её можно было занять у того, у кого она была, как правило, в деревне об этом знали. Домовину потом принято было отдать. Моя прабабушка таким образом отдала, по-моему, пять домовин, так как дожила до 105 лет.
Плакальщиц звали, чтобы они сопровождали плачем процесс похорон. Накануне вечером или с утра плакальщицы приходили в дом, садились у гроба и плакали. Этот "плач" напоминал собой своеобразную песнь. Как правило, впереди похоронной процессии, шла самая старая жительница деревни, неся в руках икону.
Теперь что касается некоторых моментов венчания. Этот обряд немного отличается от обряда венчания в РПЦ. В процессе венчания молодые встают на два рушника, эти рушниками батюшка потом связывает руки молодых и потом освобождает их из петли. Получается своеобразный узел. Этот узел из рушников нужно положить в гроб венчанному супругу, который умрёт первым. В процессе венчания используется также две толстых свечи, потом батюшка свивает их между собой - их нужно зажечь в изголовье первого умершего супруга.Такой набор лежит и у нас дома, так как мы с мужем тоже венчаны.
Спасибо за то, что Вы со мной и моими героями, за то, что читаете, комментируете, за то, что поддерживаете меня. Остаюсь всегда с Вами. Ваша Муза на Парнасе.