41
Москва тех лет стала для меня тайной, которой хотелось подчиниться и жить в ней. Казалось, в этом сказочном мире, как и положено в мире придуманном, нереальном, театральном и на самом деле таковым являющемся, в конце концов откроется какой-то самый главный секрет. И не жизненный даже, нет - с жизнью я тогда был на короткой ноге, потому что был счастлив, потому что был влюблен в жену с маленьким моим сыном, и мысли о них помогали мне думать заодно и обо всем остальном. Но мне казалось, что есть в этой жизни еще какой-то самый главный, наджизненный секрет, и я должен разгадать его. И почему-то чувствовал я, что он здесь, в Москве, в этом странном огромном городе, существующем вровень с остальным миром, который едва ли был для меня тогда более значимым.
Но время шло, а город меня так и не принимал, я отвечал ему тем же, и мы ссорились, как два подростка, не желающих первыми пойти навстречу друг другу.
Обида на город вызвала во мне ясное ощущение: будто я оказался в мире декораций, которые на самом деле более значительны, чем то, что они изображают, чем их первоисточник. Все настоящее казалось скрытым за этими декорациями, и я его не видел. Привыкший к полному отражению своих чувств во всей прошлой жизни, я натолкнулся на их неприятие в новой.
Но странно, я даже полюбил (куда было деваться!) каждодневные подтверждения этому - например, театры, где моя юношеская доверчивость растворялась, как дым, съедаемая возможностью сыграть, назвать все, от ненависти до любви, отряхнувшись после этого, как после неудачного падения. Словно я хотел, как наивный дикарь, чтобы все было по-настоящему. Зря, совсем зря я часто ходил в театры – ничто так не вредит молодому писателю, как искаженное восклицанием, в отличие от написанного, слово!
И в жизни большого города, не только в театре, я видел нарочитость и холодность, но не живость ее. Я, лагодны («г» фрикативное) белорус, наталкивался на угловатость («г» взрывное) москвичей и вообще всех людей, которых встретил здесь. Мой учитель, к которому я рванулся со всем пылом ученика, словно остановил меня выставленной вперед ладонью. Друзей - таких, как минский друг-поэт, - не было. На семинарах в институте мы много говорили, обсуждали рассказы друг друга, но ожидал я чего-то другого. Пенья райских птиц, что ли? - усмехаюсь я над собой сейчас.
Я понял, что так, как в деревне, в Минске, в Белоруссии, уже не будет, не будет той роднасти, а будут лишь беседы – умные, откровенные, добрые, но без любви.
Ну а что же секрет? – спросите вы. - Значит, ошибся ты в своем предчувствии? В том-то и дело, что нет. Своей холодностью и неразгаданной тайной Москва не только отдалила то предчувствие, но и увеличила, сделала значимее. Это было главное, что хотел я здесь получить – мой завет с жизнью, мое разрешение жить, - как стать ее частью? В этом городе я понял, что нет других, окольных путей, и только здесь я могу быть принят или отринут.
И вот однажды, когда я уже почти отчаялся, почти уверился в том, что все и дальше будет продолжаться лишь как течение времени и ощущение тайны и ее разгадки постепенно будет таять во мне, когда сидел по своему обыкновению вечером за столом у себя в дворницкой (я написал бы все подробности и обстоятельства того быта и того вечера, но заметил за собой, что остались такие подробности лишь в моих прошлых книгах, а сейчас я занят только погоней за главным объяснением, и кроме него ничто не важно для меня в моих словах, несмотря на отсутствие интереса для читателей, может быть), - я спасен был нахождением еще бессловесной разгадки. Не написав еще весь текст, я по первым же его словам понял, что держат они на себе, как на тоненькой нити, весь непонятный мир, которым я привык уже называть этот холодный огромный город. Я перечитывал и смеялся от радости, что найдена она, что есть - тоненькая нить, держащая на себе огромный мир. Ему ее недоставало.
Это было начало рассказа «Пасха», и начинался он так:
«Деревня притаилась перед праздником. Даже разговоров нигде не было слышно. Словно люди знали обо всем, что может быть, или ленились узнавать что-то новое…»
Внезапно, в озарении этих слов, я понял всю невообразимую парадоксальность жизни и, пораженный и удивленный простотой разгадки, в потрясении и радости засмеялся. Я понял, что здесь, в этом городе, жизнь делает свое дело – соединяет мною свои крайности.
Назавтра я встречал на вокзале Таню с сыном, чтобы привезти их в свою дворницкую, в комнату, в которой только вчера закончил делать ремонт и обои еще сохранили на себе непросохшие пятна. Маленький сын, едва научившийся ходить, совершенно бесстрашно и доверчиво шагнул с верхней вагонной ступеньки мне на руки.