- Слыхал… В Боровичах-то, говорят, славную выставку делают. Вот бы тебе, братец, туда махнуть! Хе-хе-хе!
- Что?! – рявкнул подвыпивший купец и сердито поглядел на своего собеседника, такого же человека с бутылкообразными сапогами и сильно напомаженной шевелюрой.
- А ты чего серчаешь-то, я правду ведь говорю?
- Правду?! Хорошо же! Прощай! И чтобы ты после этого никогда не смел здороваться со мной!
Купец встал, отряхнул фуражку и крупными решительными шагами вышел из трактира.
- Вот тебе и на! – сказал Егор Карпыч (то есть, тот человек, кото сообщил про выставку), - ума рехнулся человек, должно быть, а не то с вина может быть, это самое белое бешенство нашло…
И долго Егор Карпыч то вздрагивал плечами, то сокрушенно мотал головой, повторяя:
- Ума рехнулся Тихон Тихонович! Ей-Богу, ума рехнулся.
Но сокрушало Егора Карпыча главным образом не то обстоятельство, что приятель его рехнулся, а то, что дельце одно, и очень важное для него даже, должно теперь расстроиться. Хотели они товаром обмен сделать, и для Егора Карпыча очень бы выгодный обмен, а теперь уж и рукой махнуть надо. Как взбеленился он, беда! В прошлом году вот так же поссорились, так шесть недель не здоровались, будто чужие.
Тогда, положим, резон имелся и неправ был как раз – Егор Карпыч, потому что ни за что, ни про что, Тихона Тихоновича по морде чайником смазал. Хорошо, что кипяток был не крутой, а все-таки доктора боялись, чтобы из его физики до рожа не вышла, всё красной фланелью с мелом прикладывали. Тогда словом, хоть какой-нибудь маломальский резон серчать ему был, а уж ноне ровно никакого. Я ему про боровичскую выставку, а он в амбицию, размышлял купец, чудак, сумлительный! Ей-Богу, чудак!
Встал Егор Карпыч, отряхнул фуражку и тоже вышел из трактира. Решил он направиться к Тихону Тихоновичу с извинением. Хоть он и не знал, собственно, в чем ему извиняться, потому что худого он ровно ничего не сказал, а только сумление брало. Мало ли что иногда выразительность пустая, а глядишь, она пронзительно действует, и опять же мена эта самая очень выгодна, если не совершить её, то рублей сто на два себя накажешь.
Идя по улице к своей лавке, которая была рядом с лавкой Тихона Тихоновича, Егор Карпы всё качал головой, приговаривая:
- Несуразный человек. Совсем несуразный! А примириться всё-таки с ним беспременно надо… беспременно!
Потом Егор Карпыч еще раз проверил себя, не сказал ли он чего и в самом деле, но как не старался найти хоть какой-нибудь предлог для обиды, но так и не смог отыскать и следов его. Опять же, если взять к примеру, Тихон Тихонович и сам ведь родом из Боровичей. Да обидного то, ни про него, ни про Боровичи и на волос не было сказано. Так чего же он так распетушился?
Подходя к лавке, Егор Карпыч увидел Тихона Тихоновича, стоявшего у дверей, заложившего руки назад. Ну, подумал Егор Карпыч, сейчас подойду и дело обойдется! Но не тут-то было. Едва завидел его Тихон Тихонович, как в лице изменился, даже и глазами эдак злобно зыркнул, да и в лавку! Покачал головой Егор Карпы и прошел к себе. Увидел, значит, что мириться не время.
Прошло эдак два дня. Товар лежит, портится, двести рублей плачут. Подумал, подумал Егор Карпыч, откашлялся в руку, да и шасть к соседу в лавку. Тихон Тихонович в эту минуту стоял за конторкой и, только что ухватив корявыми пальцами за перо, макнул в чернильницу, чтобы расписаться на каком-то счете. Как увидел он Егора Карпыча, так и побагровел весь.
- Эй, куда лезешь… дверям штоль ошибся! Так покажем! – так встретил он бывшего приятеля.
Егор Карпыч решил снести эту обиду, будто и не слышал. Дернул он свою жидкую клинистую бородку и сказал, степенно заложив другую руку за борт сюртука.
-Ты, Тихон Тихонович, к примеру сказать, или энтим самым белым бешенством страдаешь, либо мрачной михлюндией, потому что такая пропаганда с твоей стороны доказывает только одну неучтивость твою. И если я, к примеру, выразиться, снисходительно такому случаю пришел к тебе первым, то я, значит, превосходство мысленности против тебя имею.
Понравилась эта речь Тихону Тихоновичу и что-то старое, дружественное, шевельнулось в душе у него. Красноречие Егора Карповича всегда внушало ему уважение. Часто он думал втихомолку: как бы мне такой талант, да бы тут, кажется… эх! Не всякого, видно, Бог награждает. И злоба исчезла на лице Тихона Тихоновича. Как и в былое время подпер он подбородок растопыренными пальцами и принялся слушать. Егор Карпыч смекнул, что он произвел впечатление, и продолжал.
- Мрачная михлюндия болесть пронзительная и ее надо остерегаться по медицине. Можно даже комперссы на голову класть, коли уж голова такая заразительная. Одно слово, если бы я с умыслом, али с укоризной во что-нибудь, или с критикой, а то что же я насчет боровичской выставки…
Но как только произнес последние слова Егор Карпыч, лицо Тихона Тихоновича опять побагровело, глаза налились кровью… Рука бросила подбородок и махнула трем сидельцам, в то время как уста произнесли такую фразу:
- Эй! Малые! Покажите-ка ему боровичскую выставку!
Двое подручных схватили Егора Кароповича за руки, а третий, шельма, толкнул его сзади так ловко, что купец, как стрела перебежал улицу, и не будь на той стороне каменного дома, в который он уперся обеими руками, бежал бы может быть еще дальше.
- Ага! Так! – сказал он, степенно возвращаясь с той стороны и, обратясь к своим подручным, спросил:
- Вы были свидетелями?
- Точно так, Егор Карпович!
- Оскорбление действием?
- Точно так, Егор Карпович!
- И средь бела дня?
- Точно так, Егор Карпович!
- Хорошо!
Купец обчистил свой картуз, который упал с головы его, когда он уперся в стену, нахлобучил его и пошел куда-то. Вернулся он часа через три с самодовольным и несколько таинственным видом. Один из подручных, Митька, между тем примачивал глаз квасом.
- Что это за медикамент? – спросил Егор Карпович.
- Это он с Ванькой подрался, что толкнул-то вас, - ответил другой парень и добавил, то Ванька нос теперича правит, потому что уж больно ловко ударил его Митька по самому хрящу.
- Так-с! – одобрительно крякнул Егор Карпыч и, вынув из сахарно-бумажного кошеля за голенищем рубль, подарил его пострадавшему.
Прошла неделя и вспыхнуло у мирового судьи дело. Но иски оказались встречными. Тихон Тихонович подал следующее прошение:
«Вызнав откуда-то про неприятность, которая была со мной в боровичской мещанской управе, когда меня действительно за громкий разговор за дверь выставили, мелочной торговец Егор Карпов, стал пущать под меня шуточки, предлагая поехать мне домой, где мне зададут опять выставку, которую я и учинил ему за подобное над собой пронзительное издевательство…»
Это только часть прошения Тихона Тихоновича, но и ее достаточно, чтобы понять, почему они, будучи каждый оштрафованы на три рубля, сделались самыми непримиримыми врагами.