Сказки рыцарей Храмовников.
Согласно эзотерическому учению "Ордена Благочестивых Рыцарей
Храмовников" (существовавшем на территории, которую занимает
сейчас Россия, с седьмого тысячелетия
до нашей эры - по их информации) человечество состоит
из семи глобальных цивилизаций:
Первая цивилизация - Престолы;
Вторая цивилизация - Начала (так их
называли в восточно-славянской традиции.
В южно-славянской традиции, а также
у древних греков, их называли Альфами.
В западно-славянской традиции и у
романо-германских народов их называли
Эльфами).
Третья цивилизация - Господства;
Четвёртая цивилизация - Архангелы;
Пятая цивилизация - Ангелы;
Шестая цивилизация - Люди (т.е. мы с вами);
Седьмая цивилизация - Власти.
Начала (Эльфы) однажды, согласно этого учения Ордена, встретились с Людьми и
передали им некоторые свои знания, в том числе и знания о своей истории и истории Престолов. Многие русские народные сказки (а также старшие арканы карт Таро) и сказки других народов излагают эту историю, которую я в стихотворной форме, соблюдая, по возможности, последовательность событий и сюжета, пересказываю.
Рыцари Ордена считали, что Начала (Эльфы)эзотерически произошли от рыб, также как Люди эзотерически произошли от деревьев. Поэтому у одних с рыбами, а у других с деревьями мистическая связь и возможность энергетической подпитки.
Овдовевший Див, вначале,
Очень долго был в печали.
Он порой не ел, не пил;
У окна сидел, грустил.
Образ сына и жены,
Неотступно, даже в сны,
Хоть и был неуловим,
Всюду следовал за ним.
Но, однако же, затем,
Разглядев за этим всем,
Тщетность собственных страданий;
Слёзных к миру упований,
Он однажды ободрился,
И в себе переменился,
Сам себе сказав вот так:
"Прозябать способен всяк.
Понапрасну я печалюсь.
Понапрасну в муках маюсь.
Нечего в слезах вопить.
Надобно мне дальше жить."
Див, устав один томиться,
Заново решил жениться;
И, не зарясь на девицу,
В жёны взял себе вдовицу;
Ни одну - с тремя детьми -
С озорными дочерьми,
Да ещё с сынком строптивым,
Сумасбродным, горделивым.
Дети у вдовицы были,
Непослушны, и грубили,
Отчиму во всякий раз,
Когда слышали отказ,
В том иль в этом, иль в другом,
Выставляя дураком.
Обе падчерицы были,
Хороши собой. Любили,
Вкусно есть, да сладко спать,
Да наряды примерять.
Бремя же забот мирских,
Было вовсе не про них.
Им работать не охота.
От работы лишь зевота,
У красавиц появлялась;
Лень с мигренью развивалась.
Обе девицы притом,
Были не дурны лицом.
Старшая из них имела,
Нежный голос, и умела,
Вдохновенно сладко петь,
Но, увы, могла вскипеть,
Из-за мелочи любой,
Взвыв походною трубой.
Вздох её всегда был долгим;
Взгляд язвительным и колким;
Очи были зелены;
Брови чуть подведены.
Младшая её сестрица -
Непоседа, баловница -
Все приличия поправ,
Озорной имела нрав.
Светлый волос нежно вился:
В мягких локонах струился,
Коль не сплетена коса.
Ярко-синие глаза,
Не познав ещё печали,
Свет игривый излучали.
Брат их был угрюм, шкодлив,
И во всём нетерпелив:
Что захочет невзначай,
Ему тут же подавай.
Он хвастливым был маленько,
И насвистывал частенько,
Заливаясь соловьём,
В подражании своём,
(Нет, ни флейтам, ни свирелям),
Расчудесным птичьим трелям.
Был порой неотразим,
А порой невыносим.
Все, когда о нём прознали,
"Соловьём" его прозвали.
Вскоре младшая сестрица,
С новою семьёй сродниться,
Когда в доме осмелела,
Скоро-наскоро успела.
Стала, как осинка, гнуться:
От родной сестры тянуться,
К сводной взрослой, уж, сестре.
С ней обычно на заре,
Как с Додолою сдружилась,
Ездить конно научилась,
Во седле держась легко,
Уезжала далеко.
Их в дому и не видали.
Вечно где-то пропадали,
Оседлав своих коней,
То близ рек, то средь степей.
Старшая сестра, однако,
Младшую бранила всяко,
Лишь за то, что к ней остыла,
И о ней совсем забыла.
На сестру свою надулась,
Отстранилась, отвернулась.
Только мстить ей не могла;
Желчь свою превозмогла.
Див, с вдовою обвенчавшись,
И, при этом отказавшись,
От приятной жизни прежней,
Вёл себя куда прилежней,
С новоизбранной женой.
Каждый раз спешил домой,
Где идилия была;
Где она его ждала.
Позабыв про все печали,
С ней он счастлив был вначале,
Но любовные объятья,
Износились, словно платье;
А любовный аромат,
Что был всех милей стократ,
Через год не возбуждал;
Через два - совсем пропал.
Див расстроен очень был,
И поэтому грустил,
Так как новая супруга,
В редкие часы досуга,
Лишь гневилась и ворчала,
Да на всё вокруг серчала.
Осознав потом, что вновь,
Дивову вернуть любовь,
Как ни тщилась, не смогла,
Оттого бывала зла.
Заприметив то, что Див,
Был с Хаврошечкой спесив;
Говоря о дочке, мялся,
Словно он её стеснялся,
Девицу взялась шпынять,
И бранить, и укорять.
Позже, извергу подстать,
Вовсе стала помыкать,
Добронравной и пригожей,
Милой, ласковой Хаврошей.
Так Хаврошу невзлюбила,
Что при случае гнобила,
Понукая ею смело,
С делом или же без дела.
Див за дочь не заступался,
Спорить с бабой опасался.
Став со временем смелей,
Вслед за матерью своей,
И сама Зеленоглазка,
Коей вовсе чужда ласка,
Чтобы самоутвердиться,
Стала на сестру браниться.
Хоть Додола с Синеглазкой,
Нежной сестринскою лаской,
Тоже, жаль, не обладали,
Тем не менее питали,
Всё ж они к сестре Хавроше,
Без сомнения похоже,
Часто чувство состраданья,
И порой свои роптанья,
Диву и его жене,
Очень искренне вполне,
В тот же миг, без промедленья,
Излагали без стесненья.
Только старшие чуть цыкнут,
Как они тот час же сникнут,
И умчатся вдаль стрелой,
Прочь с отцовских глаз долой.
Див, когда решил жениться,
На вдове, как говориться,
О наследнике мечтал;
Род продлить он свой желал.
Только новая жена,
В том его ль, её ль вина,
Уж, начавши докучать,
Не могла никак зачать.
Див с женитьбою затею,
Как никчёмную идею,
В мыслях, кои он скрывал,
На чём свет во всю ругал,
Говоря себе сейчас,
Как сглупил он в этот раз.
Новая его супруга,
На челе милого друга,
Видя тайную печаль,
Не загадывая вдаль,
Нынче ж разузнать хотела,
Как решить ей это дело.
Только, с кем совет держать?
Не поймёт. Тогда позвать,
Слугам преданным велит,
Посетив таёжный скит,
В дебрях старую ведунью:
И знахарку, и колдунью.
Та к ней в гости не пошла.
Верным слугам изрекла,
Чтобы те запоминали,
А, запомнив, передали:
Мол, она-де вся в делах,
Указанья на словах.
Слуги, уяснив толково,
Передали слово в слово:
"Чтоб супруг не стал серчать;
Чтобы сына ей зачать,
Нужно в первую седмицу,
Когда серп луны клонится;
В синем море-океане;
В зыбком утреннем тумане,
Проплывая на ладье,
С руной жизни на скамье,
Рыбу дивную поймать,
А, поймав, не отпускать,
Даже, если та взмолится,
В море вновь начнёт проситься,
Говоря при всём при том,
Человечьим языком.
Всем чтоб с самого начала,
Рыба та ни обещала,
Никому её не слушать,
И не сметь приказ нарушить.
Прежде, чем её поймать,
Рыбу нужно распознать.
Рыба плещет над волнами,
Что вздымаются шатрами,
Дыбясь гордо меж собой,
Средь равнины штилевой.
Рыба блещет пред зарёю,
Золотистой чешуёю,
С ярким золотым пером,
В мглистом воздухе сыром.
Рыбу, лишь едва поймают,
Пусть в тряпицу замотают.
Жадность усмирив свою,
Пусть положат на скамью,
На ту руну, о которой,
Старица в беседе скорой,
Прежде речь уже вела.
Вот, ещё что изрекла:
Рыбу, чтоб употребить,
Можно жарить и варить..."
Знамо, в тайне от супруга,
Хоть то знала вся прислуга,
Неоткладывая дела,
Диева жена велела,
Волю выполнить свою,
Снарядив к ночИ ладью.
Чтоб старательно и споро;
Чтоб не мешкая, а скоро,
Слуги на ладье отплыли;
Чудо-рыбу ей добыли.
Позабыв о сладком сне,
Чтобы были все оне,
Дюже рьяны и ретивы,
В службе царской не спесивы.
Чтоб взбодрить свою прислугу,
За подобную услугу,
Горы злата обещала.
Всем царица приказала,
Перед тем, как вдаль отплыть,
Рыбу дивную ловить,
Уши ветошью забить;
Воском поверху залить.
Вот плывёт в ладье народ,
Вдаль по глади тёмных вод,
В синем море-океане.
В зыбком утреннем тумане,
Видят на небе они,
Света тусклые огни.
То на первую седмимцу,
Блёклый серп луны клонится.
Что за чудо?! Что за диво?!
Море вспенилось игриво,
Средь равнины штилевой.
Гордо дыбясь меж собой,
Нарастают валом волны,
Пеной белой сверху полны,
И вздымаются шатрами,
А над этими волнами,
Плещет рыба пред зарёй,
Золотистой чешуёй,
С ярким золотым пером,
В стылом воздухе сыром.
По зыбям, сменив маршрут,
К ней ладейщики гребут.
Вот, уж, волны их качают.
Неводы они бросают.
Глядь, уже с седьмой попытки,
Они с рыбою в прибытке.
Рыба чешуёю блещет,
И хвостом их больно хлещет.
Человечьим языком,
Молвит им она притом.
Но ладейщики не слышат.
Рыбу держат. Тяжко дышат.
Замотав её в тряпицу,
Мчат домой, чтобы царицу,
Им порадовать сейчас,
В этом предрассветный час,
И желанною добычей,
И лихой рыбацкой притчей.
В дивном Дивовом дворце,
Мнётся стража на крыльце.
Дивова жена не спит,
Им спать тоже не велит.
Хоть и тихо в царской спальне -
Золотой опочивальне,
Но в оконце свет горит.
Знать, во все глаза глядит,
Волоокая царица,
Ожидая, что примчится,
С доброй вестью наконец,
К ней-де с пристани гонец.
Хочет знать она скорей:
Ладно ль всё у рыбарей?
Спать царица не идёт.
Рыбарей с уловом ждёт.
Наконец гонец примчался.
Следом вскоре показался,
Из пяти подвод обоз,
Что ей чудо-рыбу вёз.
Подпояшась поясами,
Рыбари к царице сами,
Радостной толпой идут.
Рыбу пред собой несут.
К ним царица по ступеням,
Вниз спустилась. Те ж с почтеньем,
Как обычаи велят,
Ей любезно говорят:
"Вот, царица, дар от нас.
Мы исполнили наказ.
Одолев пучины глыбу,
Изловили чудо-рыбу.
Ты ж в ответ не поскупись,
Да от слов не откажись,
Тех, что были нам даны,
Про размер её цены.
Дар царица приняла.
В дом его передала.
С рыбарями не скупилась,
И по полной расплатилась.
Свежесть рыбы чтоб сберечь,
В кухне топится, уж, печь.
От печи на кухне жарко.
У печи стоит кухарка.
Снедь готовит, кашеварит,
Да уху из рыбы варит.
Над котлом с ухой душистой,
Пар клубится запашистый.
Запах сытный и приятный,
Аппетитный, благодатный.
Кто учуял: всех дразнИт,
И отведать снедь манит.
Только всем запрещено,
Той ухи откушать, но...
Но кухарка, знамо дело,
Всё ж отпробовать успела.
Чтоб узнать, ухи вкусила,
Вдруг-де, да, пересолила?!
Но, поняв, что в самый раз,
Убрала с огня тот час,
Чтобы не переварить.
Кухню чтоб не засорить,
Коль готова, уж, уха,
Живо рыбьи потроха,
В старое ведро смахнула;
Стол и нож ополоснула;
Да остатки вновь слила,
Да из кухни унесла.
В том же стареньком ведре,
Их оставив во дворе.
Привыкая к жизни новой,
Прежде ставшая коровой,
Любопытная Земун,
Съев в лугах траву тархун,
Этим временем от стада,
От пастушьего пригляда,
Незаметно поотбилась,
Да в усадьбе очутилась.
Запах, что от кухни шёл,
К кухне сам её привёл.
После трав тех, что сжевала,
Жажда сильная терзала,
Добрую Земун-корову.
Повинуясь жажды зову,
Увидавши то ведро,
В кое слили всё "добро",
Что от рыбы оставалось,
И в ведре теперь плескалось,
Не поняв, что в нём, она,
Жажду утолить склоннА,
Человечий стыд забыла,
Ополосков тех испила.
Хоть уху из чудо-рыбы,
Многие вкусить могли бы,
Но, наложенный запрет,
Аппетит сводил на "нет".
Только Дивова жена,
Выпив сладкого вина,
Днём решившись отобедать,
Той ухи смогла отведать.
Как откушала ушицу,
Вдруг восторг объял царицу:
Вкус понравился, и ей,
Захотелось поскорей,
Из кастрюльки на подставке,
Получить ещё добавки.
Только, будто чьи проделки,
Лишь доела из тарелки,
Расхвалив, как на духу,
Дивова жена уху,
Как уха везде пропала,
Как её и не бывало.
Даже та, что на печи,
(Как, уж, тут ни хлопочи),
Что в котле ещё дымилась,
Вся бесследно испарилась.
Ввечеру на тот же день,
Лишь исчезла всюду тень,
Как рекла пред тем знахарка,
И царица, и кухарка,
Вместе с ними и корова,
Вдруг с рыбачьего улова,
Жизнь во чреве понесли,
И ко сроку родили:
В ночь под трели соловья,
Появились сыновья.
Хоть не близнецы, но всё же,
Друг на друга так похожи,
Что любой, кто их видал,
Без сомнения б сказал,
Вверясь чувствам восприятья,
Что они, вестимо, братья.
Им, возрадовшись сполна,
Тут же дали имена.
Имена ж их позыбались.
То ль в народе не прижились;
Может, часто искажались,
И в столетьях затерялись,
Но народ запомнил их,
(Каждого из тех троих,
Не по именам, кто он),
От кого, кто был рождён:
Старший прозван был Царевич;
Средний, знамо, Кухаревич;
Младший от коровы был,
И Коровичем прослыл.
Див был очень озадачен,
Тем рожденьем. Был он мрачен.
Хмурить брови не стеснялся,
И вопросом задавался,
После эдаких родин:
От него ли этот сын?
И, супругу укоряя,
Ни на гран не доверяя,
Ей, он по дворцу бродил;
Под нос что-то там бубнил.
Хоть всегда о том мечтал,
Парня сыном не признал;
И наследником царя,
На себя сей груз беря,
Не был мальчик тот объявлен;
Не был ко двору представлен;
И к себе Див не возвёл,
Парня на златой престол.
Дивова жена от горя,
Упокоилася вскоре.
Див, так и не став отцом,
Стал опять простым вдовцом.
26.01.2024. 18:22.