Ранним морозным утром по скрипучему, как крахмал, снегу медленно катились санки, запряженные лошадью, сплошь покрытой инеем. В санках, по-барски закутанный в овечий тулуп, с откинутым воротником сидел участковый Пичугин. На облучке в полушубке сидел местный председатель колхоза, которому так и хотелось стегануть гнедого: чего это еле волочимся в такой мороз? Но Пичугин просил ехать медленнее.
— Осади маленько, Гаврила Иванович, — попридержал председателя за рукав участковый, — ничего не видишь необычного на селе?
Председатель уже заметил дымок, высоко подымающийся из трубы Катихиной бани, но мыслями делиться не стал.
— Ничего не вижу, — сказал он, не оборачиваясь.
— Так уж и ничего не видишь? — переспросил Пичугин.
— А чего я должен увидеть? — развернулся и прямо посмотрел в глаза Пичугину председатель.
Участковый выдержал этот взгляд и ответил, как будто сам себе:
— Не хочешь ты с нами, ну и ладно, обойдемся. Трогай, Гаврила Иванович, к теплу.
Сегодня Оне Катихиной повезло, а как все сложится завтра — не ведомо. Скользкую дорожку она для себя выбрала, не ровен час, и упасть можно. После смерти мужа, который ничего ей не оставил, кроме кошачьей клички, стала Катиха помаленьку приторговывать самогоночкой. Да так пристрастилась, что почувствовала азарт. Хотелось ей проворачивать это дельце с прибылью. Возили ей самогон с деревни Михайловки, и сама гнала, чтоб местные мужики чего не заподозрили, ведь про Михайловских дурная слава шла: всякое могли подмешать, а Катиха держала марку. Давненько к ней приглядывался участковый: бабы на нее жаловались, а мужики не жаловались — добрая была самогонка, чего тут жаловаться, наоборот, хвалили. Хоть и наливает она бутылки по-казенному, не до краев, но знаешь, что пьешь.
И вот к ней нагрянули с обыском из района, для показательной порки. Катиха вовремя их заметила, и пока уполномоченные вылезали из саней и разминали затекшие конечности, она быстро опорожнила ведра, налила вместо воды самогона и встала, сложив ручки на животе, прикинувшись дурочкой.
Обыск ничего существенного не дал: изъяли чугун с дыркой под ствол, сам ствол и деревянное корыто, служившее холодильником для ствола. Оня без зазрения совести доказала, что это оборудование ей никогда не принадлежало, все осталось от покойного мужа. Несолоно хлебавши покидали дом Катихи непрошеные гости, только участковый Пичугин всё вертел носом, как хорошая гончая перед лисьей норой. Захотелось ему попить водички. Зачерпнув кружку, он принялся пить, и резко остановился, чтобы перевести дух. Катиха не растерялась и предложила соленый огурчик. Выдохнув, Пичугин махом осушил кружку и, вытирая ладонью усы, вместо спасибо поднес огромный кулак к носу Катихи. «Эта будет наша, вон как старается, — подумал Пичугин, — а Гаврилу Ивановича надо снимать, от него толку не будет: не наш он».
Председателей в колхозе меняли часто, потому что никто не умел руководить, пастухи из них никак не получались. Но еще хуже было то, что они не казались власти своими, поэтому с ними расставались без сожаления. В колхозе «Завет Ильича», что в селе Благодатке, почти всех мало-мальски значимых мужиков уже перебрали, и решила власть искать на стороне.
Подвыпившие колхозники судачили между собой, им еще было неизвестно, что за гусь окажется на месте прежнего. На сцене в президиуме стоял стол, покрытый красной скатертью с графином и двумя стаканами. Больше всех слышно было Степана Аверина, которого все звали почему-то Картовочкой. Трезвый он был молчун, слова не вытянешь, но если ему перепало, то только его картавого и слышно. Могло показаться, что ему больше всех надо. Когда предложили прения по кандидатуре нового председателя, он сразу вырос с поднятой рукой и заявил свою претензию, мол: «Почему не избирают из нашего класса?» Ни о какой классовой борьбе и мысли не было в его плешивой голове, но в президиуме всполошились, стреляли взглядами в этого Степана, будто он собирается затеять дебош и разогнать собрание. Его жена Матрюшка, дергая за рукав неудачливого оратора, еле усадила его на лавку, и казалось, тем дело и кончилось.
Однако власть уже научилась заигрывать с избирателями. Не требовалось показательных арестов: истошные крики семей арестантов стали уже забываться. Власть стала разбираться с врагами народа изысканнее и деликатнее, без выкручивания рук и вырывания языков. Одного только она себе не позволяла — прощать и забывать, эти поповские агитки не про нее.
Пришло время, и вызвали Степана Аверина в сельсовет, предложили ему съездить в район кандидатом от родного колхоза. Мол, заинтересовались его персоной и просят поделиться мыслями. Попросили его хорошенько нарядиться и взять с собой харчи. Скучно ему не будет добираться до города, в попутчицах будут еще три голосистые женщины, кандидатки от сел Раёво, Альдия и Надёжки, он среди них назначается главным.
Приезжают они веселые в районную милицию. Пичугин, сопровождавший их для порядка, вытирал слезы с глаз, так уморился со смеха от своих кандидатов. Забрав у них документы, он ушел к начальству, пожав на прощанье им руки — вдруг больше не увидимся. Первыми налево увели женщин, затем уже направо повели Стёпу. Так до утра они и не поняли, что их посадили в кутузку. А далее по накатанной схеме: тюрьма, лагерь, ссылка. Это вроде командировки, но только под охраной и без командировочных.
Для чего нужно было гнать Степана Картовочку в Сибирь пилить дрова? Что ему, дров в Тамбовской губернии мало было? Да, видно, так судьба его кем-то была устроена, что, не появись он в нужное время в холодной Сибири, в этом лагере по лесозаготовке, много людей сгинуло бы просто так, как за понюшку табака. Видимо, самому Богу приходилось корректировать планы большевиков, поэтому Степан оказался в лагере в это время.
Спасла всех маховая пила: не будь ее, родненькой, не жить бы тогда многим на этом свете. Народец ссыльный мало был приспособлен к физической работе вообще, а уж чтобы пилить доски маховой пилой, навык нужен. Пилы были тупые, с такими плана не сделаешь и пайки не заработаешь. В лагере все было наоборот, не как в обычной жизни. Тут сначала план, после плана пайка и только в конце — жизнь. Один только Степан и умел точить и разводить эти пилы на весь лагерь. С ним делились пайками, его оберегали и ценили, потому что другого такого не было.
Вернулся Стёпа в своё родное село и не верится глазам: не было уже колхоза, появились лесхозы. Луга зарастали ровными рядами сосновых посадок. Соломенные крыши домов становились редкостью все больше заменялись дранкою, а некоторые обзавелись и шифером. Так получилось, что десять лет не было Степана Аверина «Картовочки» в его родной Благодатке, не узнавал он её.
Стоит он и смотрит на свой родной дом, и слезы застилают ему глаза. Кажется, что и дом тоже выглядывает на него своими мутными окнами, как пес, забывший своего хозяина, скулит и вертит хвостом, а бежать навстречу не спешит, остерегается — разное в жизни видел. Крыт дом соломою, соскучился по мужской руке. Значит, другой хозяин не объявился у его Матрюшки. Стало Стёпе радостно на душе, словно с нее камень сбросил. Значит, жизнь продолжается.