40
Иногда для значительности жизни я включаю голос отца, и мы говорим с ним как равные, хотя он давно уже умер. Не то чтобы мы говорили так раньше, при его жизни, не то чтобы я дословно помнил эти разговоры – больше, признаться, я додумываю сейчас за него, угадываю его слова.
И даже в книге «Улыбка Эммы», которую я написал о нем, моих догадок оказалось больше, чем его признаний. Новый смысл, который был не виден сразу, появился при написании. Я словно строил переход от сказанного к написанному. Наверное, поэтому и привык к этому странному разговору, когда один из нас обязательно молчит – то я, то он.
Вспоминаю, как он долго и удивленно смотрел на меня после прочтения книги.
- Что-то не так? – спросил я.
- Все так, но… ярче.
Словно второй раз он согласился со своей жизнью, - сначала прожитой, а потом написанной.
Я долго думал об этом переходе в слова, о преображении, которое видел на его лице, когда он читал, и вспомнил еще одну историю, которую рассказывала мне мама о своем отце, то есть моем дедушке. Он был школьным директором, вел историю, но любил литературу. И любимым его занятием было пополнение школьной библиотеки – возвращаясь из любой поездки, он был нагружен только книгами. Каждую неделю в школе проводил литературный вечер, на котором рассказывал содержание какой-нибудь редкой книги – она потом читалась всеми, шла по кругу. Дедушка говорил ученикам, что к литературным героям надо относиться как к обычным людям, а что они кажутся умнее и необычнее всех живущих людей – это оттого, что про них написали. Я помню, - говорила мне мама, - как он поискал глазами среди сидящих перед ним учеников и сказал, что если написать про Василия, тот тоже станет умнее. Все тогда долго смеялись.
И третье воспоминание о том же. Наверное, мне следовало бы начать с него, но пусть уж будет так, как вспомнилось. Главное, что все три воспоминания – о том, как изменяют нас слова.
Задолго до написания «Улыбки Эммы», однажды летом, когда я приехал в деревню после поступления в Литинститут, мы возвращались полевой дорогой от бабушки, поздравив ее с днем рождения 19 августа. Шли, улыбались, вспоминая ее счастливый взгляд на яблоки, принесенные ею из церкви, смотрели по сторонам на сжатое поле с копнами соломы, на заходящее красное солнце, слушали улетающий куда-то ввысь звон всего пространства, и Таня прочитала стихотворение Пастернака «Август».
При первых словах «Как обещало, не обманывая…» отец остановился, словно обмер. И долго стоял, слушая, глядя на утопающее над дальним лесом красное солнце, на лазурное небо над нами.
Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановой
От занавеси до дивана.
Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.
Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.
Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по-старому,
Преображение Господне.
Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, яркая, как знаменье,
К себе приковывает взоры.
И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.
С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.
В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.
Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:
«Прощай, лазурь Преображенская
И золото второго Спаса,
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.
Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я – поле твоего сражения.
Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».
Вдруг поняв, что процитировал, увлекшись, все стихотворение целиком, я тем более понял, что остальное мной написанное не может быть с ним рядом. И вот сейчас я вам говорю: никогда не спешите принимать решения! Я не поспешил – и ничего не удалил. И сохранил то, что хотел удалить. И после прочтения, то есть перечитывания, согласился с тем, что написано об одном и том же. О преображении. Оно ведь может видеться по-разному, не правда ли? Но суть его одна.