Пятым народился Яшка. Братик явился Мiру маленьким, сморщенным, синюшным каким-то. Может оттого, что сестрёнок младших, Аня сразу после появления на свет не видела. А тут пришлось таскать в избу горячей воды, не папке же с Васяткой в бабий мир нос совать. И, с очередным ведром зашла, как раз в тот миг, когда повитуха Макаровна, подняла, было к свету, глянула между ножек, а потом, взяв одной рукой за обе ножки, тряхнула слегка, висящее вниз тельце, да с размаху шлёпнула по малюсенькой голенькой попке. Ребёнок, словно набрав в рот воздуху, заорал. Да так громко, что уши заложило. Тут же, ловким, привычным движением подхватила Макаровна синенькое, всё в какой-то слизи, орущее тельце и сунула мамке под нос:
- Мужик народился! Слышь, какой голосистый!
Мама выдавила улыбку на измученном, мокром от пота лице и без звука прошевелила одними губами
- Слава те, хосподи… - закрыла глаза
- Не спи! – гаркнула Макаровна, - и положила мокрого, словно чем-то перепачканного, ребёнка с ещё тянущейся из пупка пуповиной, мамке на живот, - на ко, вот, суй ему сиську-то.
И мамка послушно, одной рукой придерживая, чуть больше её ладони, тельце, второй сунула малышу в рот набухший сосок, размером с голову младенца.
Синенькие губёшки обхватили сосок, и, вдруг, втянул в себя, и жадно всем ртом, да что ртом, будто всем телом, начал высасывать из мамки сладкое молозиво…
Мамка помогала одной рукой, старясь в такт массировать сиську, а другой ласково гладила этот маленький сине-малиновый кусочек плоти на своём животе, приговаривая:
- Яшенька, золотой мой, богатырь мой… Соси, соси, родненький, силушки набирайся… - из мамкиных глаз, по измождённому лицу, катились слёзы
Аня замерла на пороге, с ведром в руке, поражённая увиденным, …
- Что стала, как вкопана?! – не зло окликнула Макаровна, - давай вот сюда воду-то, в корыто… Вишь, братик у тебя ишшо… Смотри, смотри… Чай, самой уж скоро…
Аня не могла оторвать взгляда от новорожденного. Маленькое синюшное, всё перепачканное какой-то желтоватой слизью с белыми вкраплениями, тельце, не вызвало у Ани никаких умильных чувств. Ни к тому, что это братик, ни к тому, что это новый человек, появившийся на свет.
Аня словно очнувшись, аккуратно перелила воду в корыто и поспешила отвернуться и выскользнуть из избы на свежий воздух. На мосту наткнувшись на четыре пары вопросительных глаз, выдохнула:
- Мужик! – и прошла мимо.
Нет, она совсем не хотела рожать.
***
Не смотря на то, что дома Аня была послушной, покорной родительскому слову девицей, на улице в неё словно вселялся какой-то бесёнок.
В лапту, в бабки - наравне с мальчишками. Это при том, что на руках, почти всегда одна, а за подол держится другая сестрёнка. В любой спор кидалась как в омут с головой. За любую несправедливость, хоть в отношении себя, хоть за младших, могла сразу же пустить в ход кулаки. Сверстники её побаивались. Но была на редкость справедлива. Поэтому, когда кому-то из гуляющей компании удавалось раздобыть только вытащенную, отмытую репу или яблоко, а то и огромный ломоть хлеба, помазанный постным маслом, и посыпанный солью, то делить на всех доверяли только ей, Ане.
Не смотря на немалое количество дел, определённое девице в доме по хозяйству. Не смотря на то, что с утра до вечера обе младшие сестрёнки, как научились ходить, были неотступно при ней, времени на игры на улице и общение со сверстниками оставалось достаточно. Частенько возвращалась домой перепачканная, в мокрой юбке и рубахе «до ворота». И хотя с восьми лет стирала наравне с мамкой, как взрослая, отец возвращение домой в грязной одежде встречал не ласковым взглядом. Он никогда не повышал голос и уж тем более не поднимал руку на детей. Ну, если отвесит иногда подзатыльник или шлёпнет по заднице, так это за дело. Но вот его взгляд. Глаза словно два уголька, прожигающие до самого нутра и четкий, как щелчок пастушьего кнута, приказ: «Марш к иконам!»
Семья была очень набожной. Молились с утра по пробуждении. Молились за столом. Перед каждой едой. Молились вечером, перед сном. Но всякий раз, когда отец или матушка были чем-то недовольны в детях, они отправляли их к иконам, просить у Бога прощения.
Поначалу Аня относилась к этому как к повинности. Надо, значит надо. Но как-то раз, лет в десять играли с мальчишками в лапту, и маленькая Настя, оказалась как раз на траектории чижа, который мог бы улететь неизвестно насколько шагов, запущенный Аней ловким ударом лапты. Дело шло к концу игры, и этот удар мог стать решающим. Анна сорвалась, и в сердцах, не только наорала на сестрёнку, да ещё и отвесила ей подзатрещину, по затылку, который, секунду назад, словил не слабо летящего чижа. Настя аж примолкла сначала, а потом зашлась таким истошным криком, что в пору было «святых выносить». Анна же, то же на нервах вместо того, что б обнять и попытаться успокоить сестрёнку, схватила её за руку и начала лупить свободной рукой по заднице.
Стоящая неподалёку Танька от страха тоже завыла в голос. Не известно до чего бы дошло, если бы не подоспевший Васятка. Он перехватил Настину руку. Вырвал из Аниного кулака и убрал сестрёнку за себя. Второй рукой, загораживая от ударов разошедшейся Анны.
- Всё, всё, охолони, - отодвигал он вытянутой рукой разбушевавшуюся сестру, - Всё! Я сказал, хватит!
Обернулся, поднял Настю на руки и стал обнимать и гладить по спине, приговаривая:
- Ну, всё, всё, всё моя хорошая… всё уже. Где болит? Дай подую… - и дул на затылок, на который указывала ручонкой Настя.
Аня, вдруг, как очнулась. Раскрасневшаяся, волосы выбились из-под платка, дышит как собака после долгого бега. Все и мальчишки, и Нюрка соседская, молча смотрят на неё, как на припадошную. И так вдруг ей стыдно стало. За себя, дуру! И перед Васькой и пред мальчишками, и перед Нюркой воображалой. А пуще всего перед сёстрами. И перед Настей, безвинно наказанной и перед Танькой, которую напугала сердешную… Ой! Хоть в омут головой!
Вот тогда она и прибежала в дом. Благо в этот час никого в избе не было. Бухнулась на колени пред образами. Трясущимися губами начала было: « Отче наш, ежи еси на небеси…» Да сорвалась на простую речь и начала оправдываться:
- Я ж не со зла! Я же сказала ей: Стой тут! Куда она попёрлась? Да я в чиж-то попала, прямо плашмя! Щас бы летел аж до омута …
Бухнулась лбом об пол с размаху. Видно от удара, чуть пришла в себя, подняла глаза к лику и прямо глядя в глаза спокойно начала рассказывать:
- Мы ещё вчера с Федькой соседским поспорили, что я с острого края чижа подниму и добью аж до речки. А он мне, - Аня заговорила, изображая голос вечно гнусавого Федьки:
- Никто до речки не добьёт, даже с плоского краю!
- А я ему, – Аня перешла на свой, только максимально язвительный голос, - конечно, не добьёшь, коли руки из жопы выросли! А он, - представляешь, Господи, обмахнула себя знамением. Она говорила уже совсем спокойным голосом, - ровно больной, начал лапы свои разглядывать, - Аня хихикнула, - не из жопы ли растут, - она засмеялась. Спокойно без надрыва, как будто и не было недавней истерики, - так я сегодня с утра как отдоила, Весняну согнала, сразу взяла лапту и до самой еды Васькиным ножиком правила. Я там край придумала так сделать, что бы, вот смотри, - она поискала глазами, на чём бы показать. Заметила на полу какие-то крошки, - ровно не подметала сегодни, стыдобишша-то, - начала собирать крошки, - так, вот, - собрала всё в правую руку, переложила в левую, правой перекрестилась, - ща доскажу…
Поднявшись с колен, метнулась к помойному ведру, выкинула мусор и поспешила во двор за лаптой, чтоб на ней показать, что придумала. В сенях чуть не врезалась во, входившего с улицы, отца:
-Куды?! – папка схватил за шиворот
- Да щас, я – вывернулась из папкиных рук Аня, - на двор только…
А на дворе уже стоял Василий с Настей на руках. Настя уже не плакала, но держалась за шею брату надув губёнки. За руку держал младшую Таньку.
Аня как проснувшаяся подбежала к своим. Прямо у Васьки на руках обняла и чмокнула в щёку Настю. Подхватила на руки и закружила по двору и обнимая Танюшку. С ней на руках подбежала к Васятке обняла их с Настей свободной рукой и уткнулась Ваське в плечо.
- Отстань уже, - добродушно отмахнулся Васька, Аня закружилась по двору дальше, не выпуская сестрёнку из рук, - вот ненормальна! То зёпат, как паларична, то ластится, - и легко засмеялся, провожая глазами сестру…