39
О любви не материнской, не отцовской, не в семье – о любви, возникшей посреди жизни, прилетевшей откуда-то из неизвестного пространства и объясняющей все, говорила мне Таня в тот день.
Я долго не мог признаться себе в этом повороте жизни, самом легком и самом резком – моем решении уехать в Москву, в Литинститут. Казалось бы, его не должно было быть, такого решения. Я окончил четыре курса минского журфака, остался год, и только потом я должен был принимать все решения в своей жизни, но вдруг, весной, в одночасье, я понял, что надо бежать, и не убегать, а бежать по этой круглой земле, чтобы не упасть. Стоять на месте – значит падать, говорил я Тане, уговаривая ее согласиться со мной. Но казалось, я догонял ее в этом решении. Казалось, она была впереди меня – может быть такое? И говорила мне, что надо оглядываться на согласие с собой, чтобы видеть правильный путь. Я был ошеломлен этим образом, какие-то его множественные внутренние скобки кружили мне голову, и чувствовал я лишь эту сложность. Но мне тогда, наверное, и нужна была именно сложность жизни и ее теснота, сквозь которую я спокойно пробирался бы на выход, как из переполненного трамвая.
Таня сказала тогда, в Минске, когда мы сидели на нашей скамейке у Дома офицеров в зарослях кустов на склоне над проспектом, - сказала по поводу такого поворота в жизни, который казался легким, как поворот руля на большой скорости:
- Ты уже не можешь ошибаться.
- Почему? Все, абсолютно все, ошибаются.
- Когда ты знаешь, что хочешь, ты не можешь ошибаться.
Тревога была в этой мысли. Так думал я, конечно, нервно, а кто бы не нервничал, бросая четыре курса университета и уезжая куда-то поступать на первый, чтобы потом еще и загреметь в армию? Но почему я улыбался при этом, как от огромной радости? Рад я был или нервен? (Вы уж как-то определитесь, - шепчет мне сейчас на ухо ангел).
Как тут определиться, как разобраться в своих чувствах, ведь правильными были они все. И связало их, как связывает скруток стебельков сноп льна, который мы с Таней собирали, когда увидели впервые друг друга на поле, на первой студенческой «картошке», - то, что она сказала тогда:
- Но все объясняет озарение.
Это странное слово, не существующее без такого же странного света,
объясняет всю жизнь.
«Только оттуда бьющий свет».