Если вы снимаете реальность на чёрно-белую плёнку, вы делаете три шага в сторону от реальности: вы убираете цвет, вы сокращаете размер — на снимке у вас всё меньше, чем в реальности, и вы всё делаете плоским, двухмерным. Ч/б потому и выглядит более драматично, что вы ушли в сторону от реальности на три шага.
Ангел с выбором – не ангел. Ангел с выбором – уже человек. Отсюда и гётовское Werde der Du bist.
Дамиэль – ангел, что задумался об оболочке – вычерчивает рассказ о себе – осторожно, о ребёнке, каким был за стеной. А за стеной с такими же детьми, которые перемещаются исключительно в сером спектре – в тишине чёрно-белого изображения. Таким детям позволено в разы больше, они знают такую тень, которую цвет обогнуло. В этом их бесконечная возможность познавать; но нет бесконечной мощи во всё вмешиваться – «они остаются безучастными зрителями» – и не по своей воле. Цвет – обратное зеркало, просто из его бездны выглядывает уже человек: стена разделила ангелов с людьми, какая бы тонкая простыня не разделяла границу кровати.
Чёрно-белое – детство. Цвет – конечная. Клетчатая куртка – забавная взрослым и чрезвычайно серьёзный гардероб детскому взгляду. Даже бывшие ангелы, уже старые и для людей, не могут отвыкнуть от прошедшей вечности: Питер Фальк, играющий самого себя (с ним шёл культовый с своё время сериал «Коломбо» – сейчас подзабыт); почему выбирает профессию актёра – отголосок его ангельской натуры, не случайно артистов толкают к детской вере в игру. Их учат верить не игре, а построенной реальности – ребёнку не приходится задумываться, «что такое есть отец, а что такое мать». Ребёночек обыкновенно встанет – «Я буду мамой!» – далее – «А я чур папой!» Нет ощущения потерянности от совершённого прыжка. Гармонично, как надо.
И всё же ангел лишён того выбора, каким наделён человек – возможность вмешиваться, мять.
Но в стене есть трещина: с одной стороны выливается музыка, а с обратной доносится тишина – и всё из одного кирпича; вспоминаю цвет этого фильма, то вырисовывается тёплая спина циркачки (не употребима «тёплая» к монохрому, немыслимо притронуться в этом спектре к плоти, и ближе невозможно) с песней Ника Кейва: музыка запела, ангел её услышал. Знаете, как у Розанова: «Все воображают, что душа есть существо. Но почему она не есть музыка?» – «Не всякую мысль можно записать, а только если она музыкальна». Погружение в человека, он начинает нарушать правила – и нечто в нём ломается. Интерес ангельский превращается в человеческий: в одном он(о)на ждёт. Не зря столько музыкальных автоматов утыкано в разных фильмах у Вима Вендерса! И идёт музыка в них без обрезки – трансляция человечьего мышления без остановки (шутили, что балабановский «Брат» большой клип на творчество Наутилус Помпилиус – а нет, всё музыка не может прожить без героя; если ещё вспоминать музыкальное, про «один большой клип», то на ум приходит «Стена» Алана Паркера).
А для ангельского «наблюдения» людям достаточно тишины в молчании, быть в стороне, не заметными – в библиотеке шептать беспрерывно молитву. Задумался – стоишь в центре площади, за нею тень и другая картинка – всё в тебе, от сцены к сцене.
Музыкальное существо есть начинание людей, а «тишина ангельская».
Мужчина к женщине, а сын к матери – об этом же и «Париж, Техас», о целостности – всё пришло к банальности.
PS.
Но есть в нашей реальности люди, кто решил спрятаться в «ангелы». Им и посвятил Вим Вендерс свой фильм «Небо над Берлином» – режиссёрам, одним из которых стал наш Андрей Тарковский: «Посвящается всем бывшим ангелам, но особенно Ясудзиро, Франсуа и Андрею».
Отсюда же моя огромная любовь к «ангелу»-документалисту Герцу Франку, чей путь осознано проходил, чтобы пропускать спутники через себя – в стороне, замечая чужие самые важные переживания: «Я до сих пор не понимаю, как мы запаковывали чужую жизнь в эти жестяные коробки…» Речь про контейнеры для хранения киноплёнки – под конец жизни Герц Франк наконец рассказывает о себе, а не о других – буквально показывая себя по кускам. Просто не понятно, кого в ком больше.
