Палуба «Красного Кавказа» к этому времени была залита кровью десятков, а может, и сотен (кто их считал!) погибших солдат и матросов.
Обилие лжи и полуправды, в мозаике нашей истории дискредитирует, действительно, славные ее страницы.
На сайте «flot.com» присутствует рассказ Алексея Гущина «Гвардейская слава «Красного Кавказа»».
«Красный Кавказ» это название крейсера, которым в годы войны командовал будущий контр-адмирал Гущин.
Самой славной страницей боевого пути крейсера является его участие в высадке «Феодосийского десанта» - десантной операции советских войск на Керченском полуострове зимой 1941 года, проведённой силами Черноморского флота и Закавказского фронта.
В ходе операции была освобождена от немецко-румынских войск территория Керченского полуострова, где впоследствии были сосредоточены три советские армии и был создан новый Крымский фронт. Его целью было деблокировать осаждённый Севастополь, разгромить войска 11-й армии и создать условия для полного освобождения Крыма.
В операции принимали участие 78 боевых кораблей и 170 транспортных судов, всего свыше 250 кораблей и судов Черноморского флота и Азовской военной флотилии, в том числе 2 крейсера, 6 эсминцев, 52 сторожевых и торпедных катера.
В результате высадки десанта положение немецких войск в Крыму стало угрожающим. Командующий 11-й армией Э. фон Манштейн писал:
«Если бы противник использовал выгоду создавшегося положения и быстро стал бы преследовать 46-ю пехотную дивизию от Керчи, а также ударил решительно вслед отходившим от Феодосии румынам, то создалась бы обстановка, безнадежная не только для этого вновь возникшего участка… Решалась бы судьба всей 11-й армии».
Но противник этого не сделал.
Но это другая история.
А крейсер «Красный Кавказ» в 3 часа 48 минут 29 декабря 1941, принимая участие в высадке Феодосийского десанта, открыл огонь по городу и порту Феодосия.
Артиллерийский налет продолжался 13 минут, за которые «Красный Кавказ» успел выпустить 26 снарядов главного калибра. В 5 часов крейсер начинает маневрировать для ошвартовки к причалу № 3 Широкого мола (для высадки десанта). Манёвр удался только с 3-й попытки в 7 часов 15 минут.
В течение этих двух часов корабль находился в гавани под обстрелом немецкой полевой артиллерии:
5:08 — в крейсер попало две минометных мины;
5:15 — первый снаряд;
5:21 — 150-мм снаряд пробивает лобовую броню 2-й башни ГК и взрывается внутри. Несмотря на частичную гибель расчёта, повреждённое взрывом оборудование и сильный пожар (в том числе горели заряды к снарядам), благодаря самоотверженным и грамотным действиям экипажа через 1,5 часа башня возобновила огонь по противнику;
5:35 — почти одновременно на мостике разорвались две мины и снаряд. Большая часть людей, находившихся там, погибла, многие получили ранения;
5:45 — снаряд разорвался в корпусе в районе 83-го шпангоута.
7:07 — попадание в левый борт в районе 50 шпангоута;
7:17 — снаряд попадает рядом, но не пробивает брони;
7:30 — попадание в районе 60-го шпангоута;
7:31 — попадание в рубку, броня не пробита;
7:35 — попадание в районе 42 шпангоута;
7:39 — в течение одной минуты в баковую надстройку в районе 43−46 шпангоутов попадают три снаряда подряд;
8:08 — закончив высадку десанта — 1 586 человек (техника десанта — 6 орудий, 2 миномёта, 15 автомашин — выгружена не была), обрубив швартовы, крейсер начал манёвр по выходу на рейд, затратив для этого 7 минут. В 9:25 подвергся налету немецкой авиации, которая продолжалась с перерывами до 18 часов. При этом на крейсер было проведено 14 атак, но добиться прямых попаданий в корабль немецким лётчикам не удалось;
С 8:15 утра 30 декабря крейсер находился на рейде Феодосии, продолжая вести огонь по заявкам десанта. Одновременно с него на высадочные средства выгрузили оставшиеся на борту 3 пушки десанта, 16 автомашин, все боеприпасы. В этот день его безуспешно атаковали 2 немецких торпедоносца.
01:30 1 января крейсер ложится курсом на Новороссийск. Всего крейсер получил 12 попаданий снарядов и 5 попаданий мин, на нём возникло 8 очагов пожара, 7 пробоин в корпусе, имелись повреждения внутренних механизмов. В экипаже 27 моряков были убиты (включая умерших от ран) и 66 получили ранения.
Всё это время крейсер вёл непрерывный артиллерийский огонь, прикрывая высадку десанта и поддерживая его действия. Артиллеристами крейсера израсходовано 70 снарядов главного калибра, свыше 600 100-миллиметровых, около 1000 37-миллиметровых.
В аттестации Гущина 1942 года этот эпизод описывается так:
«Особенно крейсер отличился при захвате Феодосии, на крейсер „Красный Кавказ“ в этой операции выпала самая тяжелая задача — ночью, при свежем (4-5 баллов) отжимном ветре, ошвартоваться у мола для высадки десанта, швартовка происходила под сильным артиллерийским и минометным огнем противника, крейсер получил 18 попаданий снарядами и минами, в этих условиях тов. Гущин проявил смелость, решительность, хорошую морскую подготовку и умение выполнить поставленную задачу. Крейсер показал высокую организованность и обученность личного состава. В этих тяжелых условиях при выведенных из действия кормовых машинах и рулевого управления тов. Гущин сумел отойти от порта и привести крейсер в базу… За боевую деятельность экипажу крейсера 3 апреля 1942 года первому в Военно-Морском Флоте СССР присвоено звание гвардейского, а его командир капитан 2-го ранга Гущин награжден орденом Красного Знамени»
Но существует и другая версия этого эпизода истории ВОВ.
Ее поведал Шигин Владимир Виленович – автор книги ««Погибаем, но не сдаемся!» Морские драмы Великой Отечественной».
Рассказывая историю гибели отряда кораблей Черноморского флота в составе лидера «Харьков» и эсминцев «Беспощадный» и «Способный», автор пишет:
«История зверств капитана 3-го ранга Горшенина (командир эсминца «Способный») в отношении рядовых матросов — весьма знаковая.
Эту историю я рассказывал в предыдущей статье: "Про́клятый | михаил прягаев | Дзен"
…Взять, к примеру, командира гвардейского крейсера Черноморского флота «Красный Кавказ» капитана 2-го ранга, а впоследствии контр-адмирала Гущина. Имя командира гвардейского крейсера вписано во все хроники Черноморского флота и военные энциклопедии. Во всех официальных изданиях Гущин упоминается прежде всего как герой Феодосийской операции, лихо ошвартовавший свой крейсер прямо у причала порта Феодосия. О собственном подвиге Гущин весьма подробно написал и в своих мемуарах.
В свое время автор этой книги был в достаточно близких и доверительных отношениях со старейшим из отечественных флотоводцев адмиралом флота Николаем Ивановичем Сергеевым. Я не раз бывал у Николая Ивановича дома, и он очень много рассказывал мне о днях минувших. Записи этих разговоров до сих пор хранятся у меня на аудиокассетах.
Относительно Гущина адмирал флота Н.И. Сергеев рассказал мне следующее. Где-то в середине 70-х годов контрадмирал в отставке Гущин приехал в Москву и пришел на прием к Сергееву, который тогда являлся начальником Главного штаба ВМФ.
Гущин просил Сергеева походайствовать перед Главкомом ВМФ С.Г. Горшковым о представлении его к званию Героя Советского Союза за участие в Феодосийской десантной операции. Сергеев, по его словам, был до глубины души потрясен наглостью Гущина.
Дело в том, что в 1938 году Сергеев и Гущин вместе служили на Амурской флотилии.
Именно тогда по доносу Гущина Сергеев и еще несколько командиров РККФ были брошены в застенки НКВД. Донос Гущина Сергееву показали сами чекисты. После объявления сына «врагом народа», не выдержав позора, умерла мать Сергеева. Только год спустя Сергеев вышел на свободу и вернулся на флот. Несколько человек, оклеветанных Гущиным, так и погибли в тюрьмах. Об этом начальник ГШ ВМФ и напомнил своему старому знакомому. После этого Сергеев прибавил, по его словам, следующее:
— Думаешь, мы с Горшковым забыли, что ты швартовал «Красный Кавказ» в Феодосии мертвецки пьяным! Убирайся вон!
После этого Гущин сразу же молча покинул кабинет НГШ и более уже никого не донимал своими просьбами о «Золотой Звезде» Героя.
В разговоре со мной Сергеев пояснил, что именно из-за своего пьяного состояния Гущин не мог несколько раз подойти к причалам и высадить на берег десант. Легенда об отжимном ветре появилась гораздо позднее. Все это время корабль и сгрудившихся на его палубе людей в упор расстреливала немецкая артиллерия. Только тогда, когда прибежавший старпом оттолкнул Гущина и взял в свои руки командование кораблем, удалось ошвартовать корабль. Палуба «Красного Кавказа» к этому времени была залита кровью десятков, а может, и сотен (кто их считал!) погибших солдат и матросов».
Сразу оговорюсь, термин «донос», мягко говоря, не совсем правильный. Термином «донос» определяется инициативное (так сказать - по воле сердца) сообщение представителю власти о лице, совершившем преступление.
Вот пример доноса, о котором в комментарии к моей статье «Загадка записки Берии | михаил прягаев | Дзен» рассказал сам доноситель под ником «Андрей В.»:
«Очень хочется выяснить, кто ему платит за такие публикации, и соответствующий запрос о том, чтобы присмотреться к автору (с полными копиями его "расследований") уже направлен туда, где это покажется очень интересным и без внимания не оставят».
С Гущиным было по-другому.
12 мая 1938 года начальник 1-го (оперативного) отдела штаба Амурской военной флотилии капитан-лейтенант Гущин арестован по обвинению в измене Родине, подрывной вредительской деятельности и участии в контрреволюционной организации.
Показания на будущего начальника главного штаба ВМФ — первого заместителя Главнокомандующего Военно-Морским флотом СССР Сергеева, который в 1938 году в звании капитан-лейтенанта командовал 2-ым дивизионом мониторов флотилии, Гущин дал под давлением следствия, а не из желания нагадить.
Не один Гущин дал следствию нужные ему показания. «Кололись», оговаривая себя и тех, на кого указывало следствие, практически все.
В качестве иллюстрации этого тезиса процитирую Вам фрагмент книги адмирала флота СССР Николая Кузнецова.
… в апреле 1938 года я получил телеграмму, что на флот прибывает новый, только что назначенный нарком ВМФ П.А. Смирнов.
…Официальная цель приезда в телеграмме была указана: разобраться с флотом. Однако, как стало ясно позже, это означало — разобраться в людях, и мы поняли, что он будет заниматься прежде всего руководящим составом. Так и получилось.
— Я приехал навести у вас порядок и почистить флот от врагов народа, — объявил Смирнов, едва увидев меня на вокзале.
… В назначенный час у меня в кабинете собрались П.А. Смирнов, член военного совета Я.В. Волков, начальник краевого НКВД Диментман и его заместитель по флоту Иванов.
Я впервые увидел, как решались тогда судьбы людей. Диментман доставал из папки лист бумаги, прочитывал фамилию, имя и отчество командира, называл его должность. Затем сообщалось, сколько имеется показаний на этого человека. Никто не задавал никаких вопросов. Ни деловой характеристикой, ни мнением командующего о названном человеке не интересовались. Если Диментман говорил, что есть четыре показания, Смирнов, долго не раздумывая, писал на листе: «Санкционирую». И тем самым судьба человека была уже решена Это означало: человека можно арестовать. В то время я еще не имел оснований сомневаться, достаточно ли серьезны материалы НКВД. Имена, которые назывались, были мне знакомы, но близко узнать этих людей я еще не успел. Удивляла, беспокоила только легкость, с которой давалась санкция.
Вдруг я услышал: «Кузнецов Константин Матвеевич». Это был мой однофамилец и старый знакомый по Черному морю. И тут я впервые подумал об ошибке. Командира бригады подлодок К.М. Кузнецова я отлично знал и в честности его не сомневался. Когда Смирнов занес перо, чтобы наложить роковую визу, я обратился к нему:
— Разрешите доложить, товарищ народный комиссар! Все с удивлением посмотрели на меня, точно я совершаю какой-то странный, недозволенный поступок.
— Я лично знаю капитана первого ранга Кузнецова много лет, и у меня не укладывается в голове, что он «враг народа».
Я хотел подробнее рассказать об этом человеке, о его службе, но Смирнов, сердито посмотрев на меня и отложив перо, сказал, возвращая лист Диментману:
— Раз командующий сомневается, проверьте еще раз. Тот бросил на меня быстрый недобрый взгляд и прочитал следующую фамилию.
Когда совещание окончилось, я задержался в кабинете. Ко мне заглянул Я.В. Волков. Тоном товарища, умудренного годами, он сказал, как бы предостерегая от новых опрометчивых поступков:
— Заступаться — дело, конечно, благородное, но и ответственное.
Я понял недосказанное. «За это можно и поплатиться», — видимо, предупреждал он.
В следующий вечер, когда процедура получения санкций на аресты продолжалась, Смирнов и Диментман разговаривали подчеркнуто лишь друг с другом и все решали сами…
Прошел еще день. Смирнов посещал корабли во Владивостоке, а вечером опять собрались в моем кабинете.
— На Кузнецова есть еще два показания, — объявил Диментман, едва переступив порог.
Он торжествующе посмотрел на меня и подал Смирнову бумажки. Тот сразу же наложил резолюцию, наставительно заметив мне:
— Вы еще молодой командующий и не знаете, как враг хитро маскируется. Распознать его нелегко. А мы не имеем права ротозействовать!
Это звучало как выговор. Скажу честно, он меня смутил. Я подумал, что был не прав. Ведь вина Кузнецова доказана авторитетными органами! Я молчал и обвинял себя в недостаточной политической зрелости. «Почему Константин Матвеевич стал врагом народа?» — вот только о чем думал я, не предполагая еще ничего ошибочного, тем более умышленного.
… В день отъезда П.А. Смирнова мы собрались, чтобы выслушать его замечания. Только уселись за стол, опять доложили, что прибыл Диментман.
— Вот показания Кузнецова, — объявил он, обращаясь к Смирнову. Смирнов пробежал глазами бумажку и передал мне. Там была всего одна фраза, написанная рукой моего однофамильца: «Не считаю нужным сопротивляться, признаюсь, что я являюсь врагом народа».
— Узнаете почерк? — спросил Смирнов.
— Узнаю.
— Вы еще недостаточно политически зрелы, и вам следует быть более бдительным, — зло выговорил мне нарком, бросая на меня сердитые взгляды.
Я молчал. Диментман не скрывал своего удовольствия. Только Волков пытался как-то сгладить остроту ситуации, бросал реплики, что комфлот, мол, еще молодой, получил теперь хороший урок и запомнит его, будет лучше разбираться в людях…
Признание Кузнецова совсем выбило почву у меня из-под ног. Теперь я уже не сомневался в его виновности. Но внутри что-то грызло меня…
После совещания Волков снова заглянул ко мне. Он говорил покровительственно и вместе с тем ободряюще. Дескать, ошибки бывают у каждого, но впредь надо быть осторожнее и умнее, не бросать слов на ветер. К.М. Кузнецова арестовали и всех остальных тоже. Их было немало. Недаром короткое рассмотрение этих «обвинительных» листов потребовало трех вечеров.
Надо еще сказать и о Константине Матвеевиче Кузнецове. Весной 1939 года я приехал во Владивосток из Москвы вместе с А.А. Ждановым. Мы сидели в бывшем моем кабинете. Его хозяином стал уже И.С. Юмашев, принявший командование Тихоокеанским флотом после моего назначения в наркомат. Адъютант доложил:
— К вам просится на прием капитан первого ранга Кузнецов.
— Какой Кузнецов? Подводник? — с изумлением спросил я.
— Он самый.
Я прервал разговор и, даже не спросив разрешения Жданова, сказал:
— Немедленно пустите!
Константин Матвеевич тут же вошел в кабинет. За год он сильно изменился, выглядел бледным, осунувшимся. Но я ведь знал, откуда он.
— Разрешите доложить, освобожденный и реабилитированный капитан первого ранга, командир бригады Кузнецов явился, — отрапортовал он.
Жданов с недоумением посмотрел на него, потом на меня. «К чему такая спешка?» — прочитал я в его глазах.
— Вы подписывали показания, что являетесь врагом народа? — спросил я Кузнецова.
— Да, там подпишешь. — Кузнецов показал свой рот, в котором почти не осталось зубов.
— Вот что творится, — обратился я к Жданову. В моей памяти разом ожило все, связанное с этим делом.
— Да, действительно, обнаружилось много безобразий. Это дело Ежова, — сухо отозвался Жданов и, добавив, что все будет исправлено, не стал продолжать разговор».
Вероятно, будет уместно сказать, что все три человека, так легко решавшие судьбы в те три дня, о которых рассказал в своей книге Кузнецов, были в скором времени репрессированы.
Нарком Смирнов был арестован 30 июня 1938 года. Следствие по его делу вели комбриг Н. Н. Фёдоров (сам расстрелянный в 1940 году), майор госбезопасности В. С. Агас (сам расстрелянный в 1939 году) и А. М. Ратнер (привлекался к ответственности в 1956 году). Под их психологическим и физическим воздействием Смирнов уже 3 июля подписал признательные показания о своём участии в «военно-фашистском заговоре», оговорив А. С. Булина, И. Ф. Федько, П. И. Смирнова-Светловского, И. П. Петухова и ряд других военачальников. В обвинении говорилось, что с 1928 года Смирнов участвовал в троцкистской организации «белорусско-толмачёвская оппозиция», в 1933 году завербован в антисоветский заговор Я. Б. Гамарником. Осужден 22 февраля 1939 года Военной коллегией Верховного суда СССР под председательством В. В. Ульриха по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре за совершение преступлений, предусмотренных ст. 58 п. 1«б» УК РСФСР и приговорён к высшей мере наказания. Расстрелян в тот же день.
Начальник Управления НКВД по Приморской области и, одновременно, начальник особого отдела ГУГБ НКВД Тихоокеанского флота Диментман арестован 25 июля 1938 года. Приговорен к ВМН ВКВС СССР 7 июля 1941 года. 27 июля 1941 года расстрелян вместе с большой группой осужденных ВКВС СССР.
Член Военного совета Тихоокеанского флота Волков арестован 1 июля 1938 года. На следствии Волков подвергался избиениям и пыткам со стороны следователя З. М. Ушакова (позже тоже расстрелянного). Военной коллегией Верховного суда СССР 21 мая 1941 по обвинению в участии в военном заговоре приговорён к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере с последующим поражением в правах на 5 лет. За время Великой Отечественной войны потерял семью, жену Леонтину Кришиновну и сына Вилена Яковлевича, они погибли в блокадном Ленинграде. По истечении срока заключения в июле 1948 этапирован в Красноярск для направления в ссылку на поселение и с августа того же года отбывал ссылку в Енисейске Красноярского края. Работал электромонтёром отдела главного механика Енисейской судоверфи.
Здесь будет уместно процитировать пользователя с ником «dgrynve jk,utl».
Одну из моих предыдущих статей он прокомментировал так:
«Какую страну развалили!!! Надо бы восстановить, и вернуть старую систему. Это же так интересно - арестовали - расстреляли, арестовали - расстреляли, ух ты, йоха-муха! Читаешь - аж дух захватывает, восторг, правда, до тех пор, пока к тебе не приехали на черном вороне».
Эпизод в капитаном первого ранга Кузнецовым и многие другие, кстати, дают основание сомневаться в правдивости информации, что Сергеев в предъявленных обвинениях не признал себя виновным, о чем мы знаем исключительно с его слов.
Хотя можно допустить и другой вариант развития событий.
Сергеев был арестован органами НКВД СССР по обвинению в шпионаже в пользу Японии и Гоминьдана 20 июля 1938 года.
Следствие зачастую не сразу приступало к допросам арестованных, отчасти – из-за загруженности следователей, отчасти – с целью долгим ожиданием сломить волю жертвы к сопротивлению.
Напомню, что в августе 1938 года первым заместителем Ежова по НКВД СССР и начальником Главного управления государственной безопасности был назначен Лаврентий Берия, к которому с этого момента стало переходить фактическое руководство наркоматом.
23 ноября Ежов написал в Политбюро и лично Сталину прошение об отставке, в котором признал себя ответственным за вредительскую деятельность различных «врагов народа», проникших по недосмотру в НКВД и прокуратуру.
Вероятнее всего, именно эти изменения и начавшаяся мини реабилитация сыграли в судьбах Сергеева и Гущина роль волшебной палочки-выручалочки.
Оба, и «вредитель» Гущин, и «шпион» Сергеев в начале 1939 года вышли на свободу и были восстановлены на службе в ВМФ СССР.
Судьбы обоих сложились довольно удачно. Гущин, хоть и не стал Героем Советского Союза, но наградами обижен не был.
орден Ленина (24.06.1948);
три ордена Красного Знамени (03.04.1942, 03.11.1944, 27.12.1951);
орден Нахимова I степени (14.09.1945);
орден Отечественной войны I степени (08.07.1945);
орден «Знак Почёта».
медали в том числе:
«За оборону Одессы» (31.05.1944);
«За оборону Севастополя» (02.03.1944);
«За оборону Кавказа» (1944);
«За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» (1945);
«За победу над Японией» (1945);
«Ветеран Вооружённых Сил СССР»
И вот еще, что. Мне поступок Сергеева и Горшкова (напомню - начальника главного штаба и главнокомандующего ВМФ страны), знавших, судя по этому свидетельству, и умолчавших, вопреки своим обязанностям, о постыдном и преступном деянии будущего контр-адмирала, представляется достойным не меньшего порицания.
С уважением, Михаил.