ПЛАН БЫЛ ПРОСТОЙ и вместе с тем «в духе Зубкевича» — дерзкий: войти в дом предателей средь бела дна. Предатели — братья Семёновы запродали немцам партизанские склады. Ответный жест вершителей «нового порядка» был широким. Братьям «подарили» колхозную мельницу, шесть лошадей и разрешили перетащить на своё подворье самый ценный артельный инвентарь.
...Дверь большого дома скрипнула, и Зубкевич, миновав прихожую, возник в комнате как призрак.
Справа от него колыхнулась занавеска, и высунулась заспанная физиономия. Он сразу узнал (фотографии у него были) одного из предателей: голова лысая, словно полированная деревяшка. Медлить было нельзя, и Зубкевич, прижав фашистского прихвостня к стене, тихо, но отчётливо произнёс: «Выходи?..»
В тот же миг почувствовал, как посыпалась штукатурка, а потом только услышал выстрелы. Стреляли с чердака, наугад, через потолок. И Зубкевич понял, что подняться ко второму братцу ему не удастся: тот не дремал. Ещё мгновение — и, пробив ногами в каком-то цирковом сальто-мортале окно, он оказался во дворе.
— Захар, давай! — что есть мочи крикнул Зубкевич, не сообразив ещё, где может ждать его помощник.
«Давай» — это означало: действуй, как задумано. И Захар Бернштейн с ребятами из Клетнянского партизанского отряда сделали всё, как надо...
— Не страшно было? — спрашиваю немолодого, сухощавого мужчину, прикуривающего сигарету от сигареты.
Борис Александрович Зубкевич с ответом не торопится. И мне кажется, что я обидел его своим наивным вопросом. Не тот ведь человек, чтобы бояться: участвовал в сотнях больших и малых операций, выходил один на один с предателями, изменниками, взрывал эшелоны, «брал» агентов... За голову «Зуба» — такая у него была кличка — фашисты обещали десять тысяч марок...
— Как бы это поточнее сказать? — начинает потихоньку Зубкевич. — Ну, конечно же, что-то ёкало внутри... Но нам приходилось рассчитывать только на самих себя. Наш риск был построен на внезапности, мы хорошо знали местность, обстановку, учитывали и психологию тех, кого предстояло «брать», — будет отстреливаться или тут же упадёт на колени...
ПОРА ПРЕДСТАВИТЬ собеседника полностью: в ту военную пору Борис Зубкевич — боец диверсионно-разведывательного отряда НКГБ Белоруссии. Родился в штабном вагоне отца — одного из командиров-артиллеристов Красной Армии. К полыхающему в огне западу 41-го добирался с Дальнего Востока — там застала война. В Москве предложили стать бойцом необычного отряда — стал, не раздумывая. На Стромынке познакомился с прекрасными ребятами, у которых над койками так же, как и у его будущего друга и соратника по борьбе Захара Бернштейна, висели плакаты «No pasaran!» — немые свидетели недавних событий. Прошёл «соответствующую подготовку». И уж если не умел стрелять по-македонски, как придумал один писатель, то во всяком случае просто стрелял без промаха, владел любым оружием (германским тоже), мог при необходимости вступить врукопашную... И ещё деталь, уже из сегодняшнего дня, — с большим удовольствием, чем о себе, рассказывал о тех, с кем не раз попадал в «страшные переделки», делил кусок промёрзшего сухаря, участвовал в дерзких операциях. Знал всех, оставшихся в живых. Любил и ценил старую дружбу. Поэтому неудивительно, что мы однажды оказались в доме у человека, которого Зубкевич боготворил ещё с того памятного момента, когда отряд под командованием Павла Качуевского перешёл в апреле 42-го линию фронта. Это был Анатолий Дмитриевич Соколов.
Ему 65. Но никакого пенсионного «наплыва». Подтянут, не по годам строен. Лихо водит машину. Голос чуть с хрипотцой. Говорит медленно.
Заметив краешком глаза» что я «сочиняю на него» характеристику, начинает подтрунивать:
— Пиши: характер нордический... — и смеётся так заразительно, как может смеяться человек по натуре добрый и много на своём веку повидавший.
За стеклом книжного шкафа большая фотография — он и Шолохов. О её истории мы когда-нибудь расскажем... Но Анатолий Дмитриевич, посерьёзнев, тут же просит уточнить:
— К «Судьбе человека» прямого отношения не имеет...
Да, у него судьба другая, но по-своему трудная и потому тоже необычная. Первые удары войны Соколов принял на себя в качестве рядового 87-го погранотряда. Вынужден был отходить. Коротко уточнит: «С кровью».
Его хотели отправить в Ташкент. Соколов неплохо проявил себя как инструктор по служебному собаководству. Даже овчарку по кличке Дэзик, перебежавшую от немцев, быстро выучил понимать команды по-русски. Но пограничник отказался наотрез: «Я хотел бы не тренировать собак, а бить собак двуногих». Пожелание учли.
7 сентября 1941 года в составе диверсионно-разведывательного отряда его забросили в Белоруссию, в тыл врага. Эта «спецкомандировка» с небольшими перерывами продолжалась по 10 августа 44-го, когда подошли наши регулярные части. Соколов, худой и заросший щетиной, встречал солдат в своей знаменитой пограничной фуражке, подаренной стариком белорусом. «Когда ты в этой фуражке, — не раз говорил дед, прослышав о шумных делах чекистов, — я знаю, что возвращается Советская власть».
Сохранились радиограммы тех лет. Вот одна из них: «В Могилёве под видом курсов слесарей ведётся подготовка агентуры немецкой разведки. В большинстве контингент набран из военнопленных. Продолжительность подготовки от 2 до 5 месяцев». А вот другая: «Участвовали в разгроме вражеского гарнизона в м. Брагин. Уничтожено 46 немцев, захвачено 5 станковых и 4 ручных пулемёта, батальонный миномёт, 52 винтовки, 10 тысяч патронов. Взорваны спиртзавод, электростанция, маслозавод, склады с зерном».
Ничто не могло ускользнуть от намётанных глаз: «Восточнее посёлка Новый путь Брагинского района построен аэродром», «в деревне Щитцы Лоевского района сооружена переправа».
К концу лета 43-го года отряд, находясь на временно оккупированной фашистами территории Могилевской, Гомельской и бывшей Полесской областей, за счёт местного населения и оставшихся в тылу врага военнослужащих Красной Армии численно увеличился до 219 человек.
ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, что всё обходилось гладко, без сучка и задоринки. В Пильне на Могилёвщине при нападении на колонну вражеских машин был смертельно ранен Павел Качуевский. Его похоронили в деревне Кляпино уже в Гомельской области. Несли на руках... И при нём была, шла в последний путь заветная табакерка, в которой лежал белый локон Наташи, его жены, героической женщины, именем которой будет после войны названа одна из московских улиц — улица Наташи Качуевской. Но это уже другой рассказ. А командиром стал бывший комиссар отряда Николай Зебницкий, которому впоследствии будет присвоено звание Героя Советского Союза.
«Живёшь ты на земле или от ран уже переменил свою обитель, будь славен вечно, партизан, народом названый — народный мститель!»
Эти строчки напишет спустя много лет после войны боец того же отряда Леонид Иванович Смольянов. И напишет, как он сказал, потому что «надо было ребятам посылать поздравления». Написать так — «на наших шапках рдела полоса, обозначая наше звание и сущность» — мог лишь тот, кто все это прошёл и пережил сам.
«Ты помнишь, друг мой, Новый год в Клетне, когда блокаду прорывали с боем? Рвались снаряды с грохотом и воем, и полыхало кладбище во мгле...»
Так вот, выходили действительно с боем. И кладбище между двумя деревеньками в самом деле полыхало. Но уходили не для того, чтобы уйти, спрятаться, зарыться где-нибудь в соломе, а для того, чтобы по пути сметать всё, что успели нагородить фашисты: «новый порядок» с комендатурами, полицейскими и старостами, сторожевые охранения, склады, эшелоны, идущие на восток...
Если представить этот рейд графически, то он не станет походить на этакую линию, хотя и ломаную. А скорее всего будет состоять из линии с острыми иглами по бокам. Как хвойная ветвь.
Пойдём за одной «иглой» — она потянулась к полицейскому гарнизону...
СОКОЛОВ: Мы надели для этого новенькие маскхалаты, сшитые девчатами из полотняной ткани. Прыгнули в сани — их было трое — и погнали! Только перед деревней, а она на взгорке, притормозили, чтобы не было подозрений. Словом, ехали на виду у всей деревни и у часового — тоже. Покуривали сигаретки... Когда поднимались в гору, часовой крикнул по-немецки: «Кто такие?» Аврущенко, он у нас мастак был по-немецки говорить, ответил небрежно: «Свои!»
Часового сняли из «бесшумки». Зато потом шуму было много. Со свистом мы ворвались в деревню, поливая из автоматов и пулемётов выскакивавших из хат фрицев. Потом «прошлись» по деревне ещё разок...
Произошло и другое событие в это время, которое не вошло в боевое донесение. Жена Бориса Зубкевича, Валентина, родила дочку. Лёня Смольянов, тихо дослушав рассказ до этого момента, не выдержал: «А ты помнишь, Боря, как я метался, чтобы побыстрее найти баньку и помыть твою доченьку?»
Зубкевич помнил всё до мельчайших подробностей. В то время у него «сил стало в два раза больше».
...МЫ СНОВА в уютной квартире Соколова. Хозяин отлучился по делу. Сидим, перебираем фотографии, читаем праздничные открытки со стихами Смольянова (пишет только на открытках и только для друзей). Но одну всё же мы вытащим из стопки и для наших читателей. Есть там такая строчка: «Нас, не оставив без отметин, в живых оставила война...»
Я переписываю эти щемящие болью слова, а Смольянов просит: «Зачем? Не надо... Вспомним, кого нет с нами?..»
Вспоминают: «Мишу Иванова, Захара Бернштейна, Володю Осипенко, Толю Агалакова...»
А в дверях стоят хозяин квартиры. Разжимает ладонь с медалью «Сорок лет Победы...»
Б. ПИЛИПЕНКО (1985)