У славян нет великой литературы. Я имею в виду литературные произведения, интересные не только носителям языка, на котором они написаны, но и остальному миру. У чехов, как у всех нормальных народов, были взлёты и падения отечественной культуры, возрождение национального самосознания и зависимость от общеевропейского развития. Поглядишь список чешских писателей девятнадцатого и двадцатого века – в глазах рябит. Сотня имён! И чуть ли не у каждого творца свои жанровые особенности, своя школа, свои эстетические предпочтения и свои читатели. Всё, как у людей. Но на мировом литературном рынке котируются два бренда – Чапек и Гашек. «Средство Макропулоса» и «Похождения бравого солдата Швейка».
Примерно та же ситуация и в польской литературе. Школы, направления, национальная самобытность. Примитивизм, романтизм, поздний романтизм, мистицизм, мессианизм, «новая повесть», «Молодая Польша», позитивизм и, наконец, реализм. Ещё две сотни имён. И все блещут талантом, все почитаемы, особенно, в среде литературоведов. В сухом остатке – Мицкевич, Сенкевич и Болеслав Прус, которого недобросовестные студенты путают с Марселем Прустом. И ещё на ценителя – Станислав Лем. Некоторые поляки вспоминают о Роджере Желязны, но это американский фантаст, а не польский. Мало ли у кого какая фамилия... Пржевальский тоже не польский pierwszy odkrywca, а натуральный русский дядька.
Мои любимые белорусы… Якуб Колас, Янка Купала, Максим Танк, Иван Шамякин, Иван Мележ, Алесь Адамович. Наконец, Василь Быков. Все они либо писали на русском, либо активно переводились на русский. И потому были интересны в германских, романских и прочих странах. Из новых литературных бойцов некоторого внимания заслуживает Владимир Некляев, лауреат премии Ленинского комсомола и Государственной премии Беларуси 1998 года. Пламенный патриот до развала Союза, он написал стишок «Отчизна» во времена невыносимой «свободы», за который его возненавидела большая часть белорусских интеллектуалов:
Айчына
Вы разлучылі дух з крывёю
І, абрусеўшы пад Масквою,
Пад назвай, дадзенай Масквой,
Не сталі нават маскалямі,
А толькі назваю адной –
І тая назва стала вамі.
Няма ніякай Белай Русі,
А ёсць Вялікая Літва!
І хітрая Літва малая,
Былая Жмудзь, пра тое знае,
Вялікая – не хоча знаць…
Переводить не буду – и так всё понятно. За что Некляев смачно плюнул в душу своему народу – надо спросить у Некляева. Нобелевскую премию ему не дали, хотя и выдвигали товарищи по цеху и по духу. Такую премию дали Светлане Алексиевич. Дай ей Бог здоровья. И Алексиевич, и занудной литературе, которую бывшая нязломная савецкая публіцыстка генерировала.
Болгарская литература… Человек с гуманитарным образованием сразу скажет: Иван Вазов, Христо Ботев. Правильно. Они более-менее известны за пределами родных планин только потому, что переводились на русский. Ещё есть Станев и Караславов. Это уже из советско-болгарского прошлого. Наконец, Богомил Райнов, автор шпионских романов. «Что может быть лучше плохой погоды» и прочее. Русскими переводами его романов зачитывалась вся мыслящая и не очень мыслящая советская читательская среда.
Сербы. Тут не так уныло, как в соседней Болгарии. Пётр Негош в XIX веке и целая плеяда замечательных авторов в XX веке – Иво Андрич, Сима Матавуль, Меша Селимович, Милорад Павич. Особенно, Павич. Его роман «Хазарски речник» переведён на два десятка языков. В том числе, на русский.
Так наши переводчики и издатели выводили в мир «братушек».
Вообще о роли русского языка как субстрата для существования целых национальных литератур можно писать тома и тома. Кто бы знал горских поэтов или среднеазиатских романистов в европах и прочих «цивилизованных» мировых окраинах, если бы талантливые русские переводчики не вдыхали жизнь в их письмена, не раскрывали красоту их родных гор и пустынь, не показывали общечеловеческий смысл и величие народных преданий, зафиксированных в поэмах и романах Туманяна, Амираджиби, Джамбула, Гуляма, Кербабаева и других мэтров нашей имперской литературы. Сейчас эти имена – как надписи на фараонских саркофагах.
И наконец, украинская литература. Уже смешно. Найближчий до більшовиків письменник Коцюбинский, которого в Европе знали. Кто ещё? «Эней був парубок моторный…». Это Котляревский. «Як умру, то поховайте…». Это Шевченко. Вот два имени, о которых тоже хотя бы слышали в европах и парижах. «Dig my grave and raise my barrow». Это Этель Лилиан Войнич, которая переводила Тараса Григорьевича, чтобы о нём знали за рубежами нашего Отечества. Впрочем, о Войнич больше знали в России, чем на родине в Ирландии.
В наши дни киевские культуртрегеры объявили украинскими писателями Миколу Гоголя и Хведира Достоевского. Нет уж, гарбуза вам в торбу! Это великие русские писатели. И они никогда не писали на украинском языке. У Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» есть только эпиграф на украинском: «Піджав хвіст, мов собака, мов Каїн затрусився увесь; з носа потекла табака...». Цитата из Котляревского. Из литературного озорника... Очень подходит в качестве портрета нынешней украинской элитки.
Но в советские времена появился огромный отряд украинствующих писателей. Две сотни имён, как минимум. И шо? Вот цитата из Соломии Павлычко, замечательного историка и литературоведа. В конце 1990-х она писала: «Какое место я отвожу украинской литературе среди литератур мира? К сожалению, небольшое, она очень мало известна даже в славянских странах, ещё меньше в германских, романских. Хотя сейчас происходит много перемен… и в перспективе лучшие украинские произведения станут известными. Нельзя надеяться, что они станут такими же влиятельными, как произведения, скажем, Толстого, или Марселя Пруста, или Томаса Манна. Это очень значительные фигуры, таких у нас нет. Пока ещё. Но история не закончилась. И у нас всё ещё впереди».
Павлычко умерла буквально через год после этого пассажа об украинской литературе. Потом на Украине появились нацисты, которые принялись жечь книги русских писателей и сносить памятники Пушкину. У них не было выдающейся литературы и уже не будет. Курение и спорт несовместимы. Или ты жжёшь чужие книги, или пишешь свои.