В поместье Александра уже заждались: шутка ли, почти с неделю хозяина не было. Толки и слухи ходили по всей деревне: гадали, что именно случилось в Старом Яре, и где пропадает Данила. Александр удовлетворил любопытство своей няньки Марфы и кое-кого из домовой прислуги, строго-настрого запретив об этом сплетничать. Впрочем, он отлично понимал, что на следующее утро вся округа получит пищу для разговоров.
Ужин ему подали славный, однако ж есть Александру не хотелось. Аппетит пропал еще утром, после разговора в Настиной комнате. Он сидел при свечах, за богато уставленным столом, и ему мерещились то Данила, то Настасья, то Софья. Не заметив, как, он уснул в кресле, и очнулся от гулкого боя часов. Наскоро перекусив, Александр отправился спать.
Утром молодой барин занялся делами: его с самого рассвета дожидался приказчик, ведь дел в поместье накопилось довольно. Погрузившись в заботы, Александр напрочь забыл обо всем на свете. Лишь под вечер, расположившись в гостиной, он вспомнил о Настасье. Сердце его тревожно затрепетало. Казалось, не дождется он момента, чтобы снова увидеть ее. Подали ужин; Александр поел с аппетитом, а затем решил пролистать газету. Вечер пролетел незаметно. Он уже собирался пойти спать, как вдруг в передней послышался шум. Через пару минут доложили, что прибыл Данила из Старого Яра. Удивленный Александр приказал впустить лекаря.
- Что случилось, Данила? Ты уже вернулся?
- Мне, барин… велели домой ехать. Петр Платонович приказал…
- Но почему? Ты должен был остаться! Как Настасья Михайловна?
Данила опустил голову.
- Я говорил, барин, что надобно остаться еще. Но меня не послушали. Думаю, может мной остались недовольны…
- Настасье лучше?
- Трудно сказать. Барышня слаба. И… меня беспокоит кашель… нехороший он.
- Что значит – нехороший? Говори толком!
В голосе Александра послышалось нетерпение.
- Я, барин, не могу знать точно. Но если б остался там, понял, в чем дело.
- Так что сказал Петр Платонович?
- Мне велено было приготовить необходимые снадобья и собираться восвояси. Барин пообещал, что за Настасьей Михайловной будет хороший уход.
- Что ж, Данила… будем надеяться на лучшее. И все-таки не по душе мне, что ты уехал.
- Я, барин, нипочем бы не уехал. Но я человек подневольный… что велено – то и сделал.
- Хорошо. Иди. Надеюсь, Настасье скоро станет лучше…
Данила поклонился и вышел вон. В последнее мгновение Александр заметил, что на парне лица не было.
Через пару дней из Старого Яра пришла весточка о том, что Настасья по-прежнему не встает с постели, однако лечение продолжается. В короткой записке Петр Платонович также намекал, что бедняжке требуется отдых и тишина, поэтому беспокоить ее пока нет необходимости. Александр подумал, что Блюмендорф сам не жаждет его присутствия. Возможно, дело было в гостях, которые нежданно к ним нагрянули.
Прошла еще неделя, но вестей из Старого Яра так и не было. Александру это начало внушать беспокойство. Затем протянулось еще несколько дней томительного ожидания…
В тот вечер Александр собирался пить чай в гостиной. Вдруг со двора донесся громкий говор, топот копыт – кто-то прибыл верхом на лошади. Александр выглянул в окно и увидел Степана, приказчика Блюмендорфов. Через мгновение он уже переступил порог гостиной.
- Александр Николаевич, я к вам с вестью из Старого Яра, - голос Степана дрожал и срывался.
- Что такое?! – вскочил на ноги Александр, сердцем почуяв беду.
- Настасья… Михайловна… скончалась… просят вас немедля приехать.
Степан опустил голову. А Александр, побелев, схватился за спинку стула.
Себя не помня от горя, словно в тумане, Александр к ночи добрался до Блюмендорфов. Увидел знакомые лица, услышал рыдания… но не Петра Платоновича и не Софьи. Они держались молча, стойко. Только ночью, запершись в своей комнате, Софья дала волю слезам – Александр ненароком услышал, проходя мимо ее спальни. Феликс плакал тихо, почти незаметно, но его горе было искренним и глубоким. Остапа почему-то нигде не было видно. Но Александра это мало волновало. Единственное, что его глодало, это непомерно жестокая, горькая, нелепая истина. Настасья скончалась… ушла навсегда… ее больше нет и никогда не будет! Эта мысль хуже ножа полосовала сердце Александра. Почему? За что? Ведь он только что потерял отца. А теперь судьба забрала у него единственную возможность быть счастливым…
Сколько раз хотел он открыться Настасье, сколько раз мог поведать ей о своих чувствах! Но медлил. А теперь жизнь преподала ему страшный урок. Он так никогда и не скажет зеленоглазой красавице о своей любви, не изольет сердце в признаниях, не будет счастлив в ее нежных объятиях…
Александр остался у Блюмендорфов до дня похорон. Как-то он сидел в гостиной вместе с Феликсом – час был поздний, все разошлись по комнатам, а им обоим не спалось. Александр первым нарушил молчание.
- Вы все в самом деле считаете, что вина лежит на Даниле? – с трудом проговорил он.
Феликс ответил не сразу.
- Нет, я так не думаю… что мог сделать Данила? Настасья болела очень тяжело, и спасти ее могло только чудо.
- А остальные? Софья, Петр Платонович? Никто не винит его?
Феликс замялся.
- Мы все надеялись на Данилу… ведь знали: он лекарь от Бога… скольких людей поднял на ноги…
- О Господи! – прошептал Александр. – Я так верил ему…
Феликс вздохнул:
- Не кори себя. Все случилось слишком быстро… Настасье стало хуже в последнюю ночь…
- Нет, Феликс! Ты не представляешь, что я чувствую! Не знаешь моих мучений! Я не смогу себе простить собственной трусости!
- О чем ты говоришь?
- О Настасье! Все эти годы… о, Феликс, я любил ее! Только теперь уже никогда ей об этом не скажу… Если б я открылся ей раньше, если б решился изменить свою жизнь, все было бы по-другому!
Феликс был потрясен. Он проговорил, путаясь в словах:
- Я не знал… не знал, что тебе так дорога Настасья… но ведь ты не виноват… это… судьба…
«Судьба»… это слово болью полоснуло Александра по сердцу. Что-то теперь с ним будет? Как ему после этого жить? Он не знал, не ведал… Горечь накрыла его с головой.
В эту глухую, темную октябрьскую ночь Александр горевал о Настасье, и не догадывался даже, какие муки в те же часы испытывал Данила. Как только лекарь услышал о случившемся, сердце его упало. Свет ему стал не мил, в глазах потемнело, и он, бросив работу, побрел за околицу, подальше от людских глаз. Не смог он сдержаться – упал там на траву, уткнувшись лицом в землю, и зарыдал от отчаяния. Что, что он наделал?! Как мог оставить ее тогда? Он погубил, погубил Настасью своими руками! Его золотую, ненаглядную… не смог спасти, не сумел уберечь от черной беды! Как он посмотрит теперь в глаза барину? Что скажет? Вся вина на нем, на нем одном… потерял он ее, потерял навек… и нести ему теперь эту горькую ношу всю жизнь, до самой смерти…