«Небес проклятье есть благословенье! Всех странников святое утешенье.Скажи мне кто ты человек? Ведомый жизнью в этот век».
В тот день, когда мой ребенок сказал, что я всего лишь жалкая меркантильная тварь мне не было слишком больно. Тогда я уже приняла тот факт, что самый близкий мне человек бьет больнее всего и что если я хочу сохранить хоть какой-то минимальный физический контакт с ним, мне придется принять это и еще многое. Я была готова. Вот раньше, когда он был младше, было больнее. Видимо, так задумано природой, чтобы мы выживали, и отцы, и дети. Давайте будем откровенны, мы тоже раним детей, мы делаем им больно, специально или не специально, не злонамеренно, конечно, (есть и такие, но говорить хочется о более-менее адекватном большинстве) а из благих, так сказать, побуждений, в целях воспитания.
Наверное, большинство из вас уже слышало о некой возрастной шкале, которая делит людей на поколения. Если нет, напишу об этом кратко. В 1964 году термин «Поколение Х» ввел Джейн Деверсон. Он изучал подростков того времени и выявил черты в их поведении, которые кардинально отличали их от предыдущего поколения. С тех пор теория эта успешно применяется для классификации людей разных возрастных групп не только за рубежом, но и у нас в стране. И, если опираться на нее, следует, что наши дети, те, которые родились в самом конце 90-х и начале 2000-х годов относятся к поколению Z. Это та самая взрослая молодежь, которая уже закончила или заканчивает учебу в университетах и приходит на смену предыдущему, поколению Y, которое когда-то сменило наше, X поколение.
Так вот, в тот самый день, я поняла, что все мои многолетние титанические усилия, направленные на то, чтобы вырастить всесторонне развитую, интеллигентную, не обремененную комплексами личность привели совершенно не к тем результатам, о которых я мечтала. Ведь как думали мы тогда, в нулевых. Мы, выкарабкавшиеся из нищего детства, мы, делившие батончик «Mars» на равные части, по количеству членов семьи, потому что тогда, если и покупали шоколадку, то одну, и это было счастье. Мы, выстоявшие в очередях, чтобы купить килограмм сахара по талону. У нас выключали свет каждый вечер, с пяти до двадцати одного часа, в целях экономии, и мы делали уроки при керосиновой лампе. Но нам и в голову не могло прийти, что уроки можно не делать, потому что темно. Нам было страшно подвести родителей, которые так старались для нас и мы так мечтали стать самостоятельными тогда, чтобы делать все, как хотим мы. И вот, когда мы выросли и нарожали собственных детей, мы решили дать им все, чего были лишены. Лучшие шмотки, лучшие школы, лучшая еда, лучшие книги. Мы надеялись в те далекие двадцать пять лет назад, что если обеспечить наших детенышей всем-всем-всем лучшим, то и они станут самыми лучшими. Мы мечтали вырастить лучшую версию себя. Более счастливую, более здоровую, и, как следствие, с другими, гораздо более грандиозными планами. Мы тогда думали, что ущербны, из-за того, что росли в нищете, что теперь нам не хватает амбиций, из-за того, что когда-то мы делили «Mars» на четыре равных кусочка.
В тот день я поняла, что наверное, самой большой ошибкой с моей стороны было желание уберечь свое дитя от сложностей жизни.
Когда все это случилось? И почему? Я же помню, как когда-то мой малыш сказал мне: «Не покупай больше йогурт для меня, давай будем откладывать эти деньги на квартиру». И все эти добрые сказки, они были прочитаны в рамках «обязательной программы».
А потом пришли гаджеты. И все стало меняться. Теперь он все время сидел в компе, играл, читал или смотрел что-то. А я радовалась, что вот как здорово- замечательно, какой умненышь у меня растет. А потом он запаролил все свои соцсети, и я подумала: «Правильно, Человек взрослеет». Так когда была совершена ошибка? И была ли?
Наши дети, благодаря интернету видели все, и самое прекрасное, и самое ужасное. Они видели много катастроф, крови и ужасов, но они не знают, как чувствует себя голодный, когда ему нечего есть, как чувствует себя больной, если у него нет денег на лекарство, как чувствует себя дрожащий от холода, у которого нет дров, чтобы растопить печь. Выходит, своей гиперопекой мы лишили их возможности получать свой собственный опыт, а интернет подарил им уверенность в том, что они все знают, потому что они все видели…
Но видеть и чувствовать понятия различные.
Как можно увидеть благоговение, когда луч солнца окрашивает самый краешек неба, а на лбу твоего малыша испарина, и температура, державшаяся всю ночь, спала. Это можно только почувствовать. Как можно увидеть трепет, охвативший твою душу, от прикосновения к твоей руке любимого? Но можно увидеть секс. Такие чувства как восторг, умиление, надежда, гордость, ликование, скорбь можно только испытать, но нельзя увидеть. А чтобы испытать, надо пережить, а чтобы пережить, надо жить, а не смотреть картинки.
Выходит, это мы сами сделали детей бездуховными, или бездушными? Или может их душу украл интернет? Или может это расплата за наш вещизм, Наши бездушные дети. Или может это наша гордыня, и мы не видим то главное, что породили в своих детях? А может быть просто взять и помолится? И не так, как мы привыкли, мол пусть он остепенится, пошли ему мудрость и смирение? Может быть попросить бога за себя? Чтобы он разрешил нам перестать стараться, контролировать, стремится. Может быть попросить мира в душе? Не чужой, своей. Мы не можем ничего знать про чужие души, есть они, или нет. А может быть Бог моргнул в момент рождения некоторых? А может людей расплодилось слишком много и где набрать столько душ? Вопросов больше, чем ответов, и это замечательно. Может стоит попробовать искать ответы на них в своей душе, а не в интернете. Или наконец начать жить без ожидания, радоваться новому дню, и чашке утреннего кофе, и звонку своего ребенка. Если звонит, значит жив!
***
Мамаша.
Маша медленно перенесла ногу через скривленный, продавленный и протертый за долгие годы порог. Оперлась плечом о белоснежный косяк. Подышала чуть-чуть и перенесла другую.
Комнату заливал беспечный солнечный свет. За окном серая ветка вишни, еще совсем зимняя.
- Вот он, мамочка, проходите, попрощайтесь.
Маша попыталась вздохнуть, но воздух был слишком густым и не заходил в легкие. Высокая каталка… Белая простыня…
- Неужели он там?
Маша сделала малюсенький шажок. Свинцовые ноги женщины были неподъемны, но дойти было нужно, и Маша шагнула еще.
- Вас оставить тут на пару минут?
- Что? – Маша с трудом повернула голову в сторону голоса и увидела немолодую женщину с печальными глазами.
- Оставить вас одну? Одна тут побудете?
- Как одна? – Маша вернула голове прежнее положение. В ярком лучике света парили пылинки. Они медленно спускались к темно-русым кудрям сына и поднимались вновь.
- А сын? - Маша снова повернула голову к женщине.
- Ну да, одну, с сыном…
- Ах, ну да…, - протянула Маша, - Одну…
Она сделала еще один шаг к каталке и, наконец, увидела его.
Медсестра тихонько прикрыла дверь в палату, оставив Машу и ее сына наедине…
Маша сделала еще пять шагов…
***
- Ты получишь по заслугам, поняла, по заслугам!
Последнее время они часто ссорились и сын, измученный душевной болью, кричал матери все, что приходило в голову, лишь бы сделать побольнее.
- Ты получишь, вот увидишь, я тебе обещаю!
***
Маша сделала еще один шаг. Да. Он тут. Лежит…
На округлую, по-девичьи румяную щеку капнула слеза. Маша испуганно стерла ее, зная, что сыну это неприятно. Она поправила разметавшиеся по подушке, давно не стриженные волосы ее мальчика, провела рукой по холодной щеке…
- Колючий…
Женщина тихонько поцеловала его в лоб и замерла, склонившись. Ей надо запомнить. Запомнить навсегда. Запомнить… Она втянула в себя родной аромат своего ребенка. Припала губами к его лбу. Горло сжал стальной ошейник…
Женщина чуть приподняла голову, чтобы видеть лицо сына целиком. Высокий бледный лоб, брови, черные, упрямые…, ресницы, золотистые на кончиках, как у нее…, губы, капризные, пухлые, как у нее…
«Вы так похожи и такие разные», - удивлялись друзья.
«Какой чудесный мальчик, наверное папа был красивым», - шутили другие…
На подушку взобрался маленький черно-коричневый муравей, он остановился на мгновение и уверенно двинулся к кудрям сына.
Маша замерла, завороженная зрелищем. Вот он, маленький муравей, спокойно бежит прямо к ее мальчику, и никто его не остановит. Вон как радостно шевелит он своими усиками.
«Видимо разведчик», - подумала Маша. Женщине вдруг стало очень стыдно. Обжигающе стыдно. Ее мальчик лежит вот тут, и сделать совсем ничего не может, а она рассматривает муравья и даже не плачет. Первую и последнюю слезинку она стерла только что со щеки сына, больше слез не было. Только тугой ошейник, передавивший горло, только он, казалось, напоминал Маше о ее горе, да свинцовые ноги, которые совсем невозможно стало передвигать. А в остальном…Ранневесенний солнечный погожий день, муравьишка выполз откуда-то… Маша быстро смахнула «лазутчика» с простыни.
«Обойдешься».
- Мамочка, вы как, простились? – тихий голос заглянувшей в комнату женщины заставил Машу вздрогнуть. Она изо всех сил вцепилась руками в каталку.
- Нет, нет, я еще не готова…
Маша хотела сказать медсестре, что ей нужно время, что нужно все-все запомнить, что нужно вспомнить…Было всего так много, а что осталось? Пустота…
- Я не готова, - Маша выпрямилась и уставилась на медсестру сухим, как ночной ветер в пустыне, пугающе-бездушным взглядом.
- Дайте мне время, я хочу побыть с моим ребенком, - на слове ребенок Маша непривычно запнулась, - полчаса, мне хватит.
- Надо идти, мамочка, - настаивала медсестра.
- Прекратите! – визгливый вскрик Маши разрезал тихое безмолвие весеннего утра. – Прекратите называть меня так, я больше не мамочка, зачем вы врете! Посмотрите на меня, я здоровая молодая тетка, что мне будет! Не воруйте у меня этот день.
На последнем предложении силы у Маши закончились и слова она прошептала едва слышно, скорее просипела, противным сквозным шепотом.
Медсестра тяжело вздохнула и скрылась за дверью.
Они остались вдвоем. Маша присела на край каталки, опасливо оглянулась, и прилегла с краюшку, плотно прильнув к своему мальчику.
***
Маша проснулась на рассвете. Мартовское небо чернело непогодой. Ветер трепал тоненькие веточки вишни за окном. Было еще слишком рано. Прошедшая неделя далась девушке нелегко. Простуда отбирала у нее сон, выворачивала наизнанку изматывающим кашлем, сил оставалось все меньше, а жар не отступал. Маша не пила таблетки. Нельзя. Можно навредить малышу. Уже месяц Маша ждала сына, со дня на день, каждый день. Но он все никак не спешил в этот мир.
Предчувствие, шевельнулось в районе солнечного сплетения, кольнуло тревогой и заставило Машу открыть глаза. Девушка села, опустила ноги на пол и принялась шарить ими в поисках тапочек. Сын тоже проснулся, он толкнул Машу в живот, потом поворочался немного и затих. Порыв ветра ударил набрякшей от бесконечного дождя веткой в оконное стекло. Девушка встала и зашлепала босиком по выкрашенному малиново-бурой краской деревянному полу в ванную. Несколько шагов, плюх, и по бедрам Маши заструился горячий водопад, а на полу разлилась лужа.
«Ну, это уже через чур!», - проскочила в голове девушки мысль: «Бывало многое, но чтобы вот так, на ходу, ни с того ни с сего описаться, этого точно не бывало!»
Маша уставилась на здоровенную лужу, затопившую ее босые ноги, и поняла, что это другое, никто не может так быстро описаться.
«Ой-ой-ой, да меня прорвало!»
- Мам, я, кажется, рожаю, - крикнула она и побежала в ванную.
Через час приехала скорая. Схватки начались в дороге. Боль, тянущая, но вовсе не такая, какую изображают в кино, заставила Машу сосредоточится на своем животе. Девушка глубоко и медленно втянула воздух, и так же медленно выдохнула.
- Что, мамочка, терпишь? – участливо спросила ее фельдшер, грузная женщина лет сорока в стареньком, затертом на груди, болоньевом пальто.
- У мамы все хорошо, - не поняла вопроса Маша.
- Да я не про твою маму, - засмеялась фельдшер, - я про тебя спрашиваю, ты теперь у нас мамочка! Терпишь? Как схватки?
- А, - Маша жутко смутилась от слова мамочка, адресованного ей, - не больно почти, я думала будет хуже.
Фельдшер кивнула.
- Скоро доедем, не волнуйся.
- Да я и не волнуюсь, вы не думайте, я все знаю, я готовилась.
Еще через час Машу определили в палату. Девушке выдали огромную, покрытую серо-ржавыми пятнами рубаху и сказали кричать, если будет невмоготу. Маша кивнула и присела на металлическую кровать. Небо за окошком посветлело и наполнилось серым сиянием, идущим откуда-то изнутри, будто сияла каждая воздушная молекула, проносящаяся мимо Машиного окна в неизведанное далеко. Девушка вздохнула и начала ждать, когда ее поведут рожать. Есть не хотелось. Спать не получалось, приступ кашля сменялся тянущей болью в животе, потихоньку нарастающей, но вполне терпимой. Маша принялась дышать глубже, стараясь не показывать соседкам по палате, что ей больно. К вечеру все кровати опустели, а потом начали заполняться новенькими. Доктор, старичок с седой бородкой и причесанными усами, послушал Машин живот и начал осматривать соседку девушки по палате, которая орала, как резанная, каждые пять минут, а потом, когда отпускало, принималась за котлеты с макаронами.
- Вы бы уже перестали есть, голубушка, - доктор склонился над животом роженицы.
- Я не могу доктор, я нервничаю. – Девушка вдруг выронила котлету и заорала.
Маше стало смешно. Такая здоровенная тетка с пузом, которое еле-еле пролезает в дверной проем и так громко орет! Доктор поморщился.
- Хорошо, голубушка, идите уже в родзал. Иначе все тут провоняете своими котлетами.
Он встал и направился к выходу.
- Погодите, - едва слышно прошелестела Маша, - А я! Я когда пойду рожать? Я уже целый день тут сижу, сил нет никаких, возьмите меня рожать пожалуйста.
- Не могу, моя дорогая, вам рано еще.
- Как это рано! Доктор, пожалуйста, уже все, кто лежал со мной родили давно, я тоже хочу!
- Нет, вам рано, - отрезал доктор и направился к выходу.
Наступила ночь. Женщина с котлетами давно родила девочку, а Маша все ждала и ждала, стиснув зубы, чтобы не кричать. В пять часов зашел доктор с бородкой.
- Доктор, миленький, - взмолилась Маша, - пожалуйста заберите меня рожать, я больше не могу тут терпеть!
- Но вам еще рано! Я не могу брать вас в роды! – возмутился доктор, - вы еще не готовы!
- Да как же не готова! У меня уже совсем сил не осталось! Я уже и не смогу, наверное, сама, сделайте мне кесарево, доктор, миленький, пожалуйста. Я хочу уже родить поскорее!
Врач внимательно посмотрел на Машу.
- Я не слышу, что ты готова.
- А как вы можете услышать?
- По твоему крику, когда я услышу, я заберу тебя в родзал.
Следующие два часа каждые схватки Маши сопровождались ее истошными воплями и, хотя кричать так сильно не хотелось, да и сил не было вовсе, Маша кричала, в надежде, что ей позволят уже рожать.
Доктор заглянул в пустую палату Маши в семь часов утра. Он устало посмотрел на девушку, скрючившуюся, медленно шагающую вдоль кровати.
- Тебе чего не лежится? – спросил он.
- Так меньше больно и время идет быстрее…
- Ладно, - доктор махнул рукой, - иди уже, рожай.
Родзал – оказался огромным полупустым залом с окнами до потолка и тремя, стоящими в ряд, высокими кушетками. Девушка быстро забралась на среднюю, подняла голову, ожидая увидеть в окне серое утро. Неожиданно солнышко выглянуло из-за тучи, наполнив просторный родзал золотым свечением.
- Я готова, - радостно выдохнула Маша.
- Вот и молодец! – Фельдшер в зеленом колпаке и зеленой маске тепло улыбнулась глазами.
Следующие два часа Маша тужилась, все тужилась и тужилась.
- Нет, - возмущалась фельдшер, - кто пустил ее в роды! Тужься!
У Маши темнело в глазах. Казалось, еще чуть-чуть, и лопнут щеки.
- Да нет! Не так! – кричала фельдшер, - тужься!
- Я тужусь! – кричала в ответ Маша, - но я не могу, не могу больше! Сделайте мне пожалуйста кесарево! Я больше не могу!
- Не можем мы кесарево в родах делать, ласточка ты наша, - нежно шептала Маше фельдшер, и вытирала мокрое от слез лицо девушки, - вот теперь тебе надо самой. Ты сможешь. Просто крупный плод. Тужься!
И Маша тужилась. Потом началась пересменка… Потом привезли на каталке женщину в-третьих родах, а через тридцать минут увезли вместе с малышкой, краснолицей и черноволосой, с кудряшками до плеч.
- Нет, я так больше не могу! – кричала фельдшер, - надо надавить, она сама не справится!
Она взяла полотенце и начала давить сверху на Машин живот.
- Тужься! – кричала фельдшер и тужилась вместе с Машей.
И Маша кричала, и фельдшер кричала, и кричала другая девушка в белом колпаке…
А потом вдруг все замолчали, и родзал залился тоненьким плачем новорожденного. Маша подняла голову… За окном порхали огромные снежинки… Они плавно опускались к земле, одевая слякотный серый день в праздничное одеяние.
- Поздравляю, мамаша, мальчик у тебя! Красивый! Ушастый! Смотри-ка - пальчики, десять на ногах, десять на руках…
***
Медсестра заглянула в палату. На высокой каталке лежала Маша, навечно обнявшая своего мальчика. Женщина выронила бумаги и побежала за доктором. За окном порхали огромные снежинки…