Холерная эпидемия пришла в Курскую губернию из Османской Империи. Очередная война с турками (1828 – 1829 гг.) несмотря на победоносное для России завершение, привела к плачевным последствиям – в южных губерниях начал распространяться холерный вибрион. «Черная смерть» - так тогда окрестили эту страшную эпидемию, хотя в Западной Европе так называлась бубонная чума. Первыми жертвами стали солдаты и офицеры Русской армии.
В Рыльском и Путивльском уездах еще до прихода эпидемии из небытия возникла самая ужасная секта нашей истории «морельшиков-гробовиков». Истоки ее можно рассмотреть среди «капитонов» XVII века – представителей раскола в Русской православной церкви, выступавших против произвола начальства, как духовного, так и светского. Одним из мрачных представителей этого течения явился проповедник Василий Власатый, который призывать к полному самоистреблению. Волосатовщина, в свою очередь, породила движение «морельщиков» и «сожигателей». Предчувствуя «скорый конец» рода человеческого, сектанты давали обет умереть от голода. Они сами делали для себя гробы, затем, укутавшись саванами, ложились в них и начинали петь «стих о смерти». Пели до тех пор, пока голос был слышен, затем переходили с распева на говор и шепот и, наконец, впадали в блаженное забытье и умирали. Когда «морельщик» лежал в гробу, над ним непременно курили ладан и жгли свечи. Также есть сведения, что морельщики строили особые помещения для массовых «самоуморений», а «сожигатели» – для самосожжений, которые они трактовали как второе, но уже «огненное крещение». Изуверские обряды охватили целые крестьянские семьи и селения. Никто не помнит, сколько людей погибло.
Впервые о «морельщиках» стало известно в начале 1670-х годов. К середине 1680-х годов самоистребление приняло характер массовой психической эпидемии в виде многочисленных «гарей и уморений». За 10 лет в этих жертвоприношениях в Московском государстве погибло более 20 000 человек. С началом XVIII века случаи самоистребления стали встречаться все реже, оно никогда не прекращалось совсем.
Один из последних зафиксированных случаев произошел в 1896 году. На одном из хуторов близ Тирасполя (ныне столица Приднестровской Молдавской Республики) у крестьян Ковалевых сектанты-безбрачники устроили тайный скит. Возглавляла его некая Виталия. На 1897 год власти наметили проведение Всероссийской переписи. Среди сектантов прошел слух, что за отказ участвовать в этом мероприятии их отправят в остроги. Известие было принято с радостью, ведь там они за Христа пострадают, «запостятся», то есть заморят себя голодом. Но Ковалевы устрашились за своих детей, за то, что их могут крестить по православному. В результате недолгих споров Виталия уговорила всех на самозакапывание. Крестьянин Ковалев рыл ямы в погребах и закопал свою мать, жену с двумя детьми, еще троих детей (от года до семи лет) с родителями, нескольких юных девушек, четырех старух. Та же участь ждала и Виталию с несколькими сектантами. В итоге в страшных мучениях погибли 24 человека.
О морельщиках святитель Димитрий Ростовский (1651 – 1709) писал:
«Есть у них скит, глаголемый морельщики, которые так же, как и сожигатели, простых людей, мужей и жен прельщают, еже в затворе постничеством и гладом умрети, будто за Христа… Есть же у тех морельщиков устроенные на то особые места в лесах: или хоромы древяныя, или же ямы в земли. Хоромы иныя с малыми дверцами, аможе всаждают прельщеннаго и затворяют крепко; иные же без дверей, но сверху туда впущают. Ямы же или пещеры глубоки, из них же нельзя никому изыти, так как сверху заграждают и закрепляют вельми. Посаждают же иногда единаго, иногда двух, и трех, и множае. Посажденнии убо беднии, по первом, и втором, и третием дни, и по множайших, стуживше от глада, вопиют, кричат, молят, чтоб испущенни были оттуду; но несть слушающего их, ни милосердствующаго о них. А еже ужаснее есть слышати, яко идеже посажденни будут два или три, или множае, не стерпевше глада, друг друга жива яст кто коего одолеть может. И да не мнится кому сие недостоверно быти, еже в заключении и гладе ясти друг друга, егда и сам человек в таковой нужде яст.
Кий тамо вопль? Кий плач? Кое рыдание? Кая туга и скорбение? И кое тамо спасение от невольнаго того мученичества? И тако проклинающе день рождения своего погибают смертию сугубою, телесною и душевною: не в Царство бо Небесное, но в адския муки душы тех отходят, яко самоубийцов. И кая им польза от горькия тоя смерти? Ибо Христу Господу то мученичество несть приятно, им же кто сам себе погубить изволит, яко же то ниже изъявлено будет».
Прусский барон Август Гакстгаузен во время своего путешествия по Центральной России в апреле – октябре 1843 года так описывал «умертвление» сектантов-морельщиков: «С особенным торжеством и церемониями вырывают… большую, глубокую яму и обкладывают ее крутом соломой, дровами и другим горючим материалами. Небольшая община этих фанатиков, в 20, 30, 50 и 100 человек, размещается посреди ямы; с дикими песнями зажигают они со всех сторон горючий материал и со стоическим хладнокровием сжигают сами себя. Или они сходятся в избу, предварительно обложенную снаружи соломой, которую и зажигают. Соседи же собираются посмотреть на них, но никто не препятствует им, потому что они святые и подвергают себя «крещению огнем. Полиция и власти узнают об этом событии уже много спустя после его окончания, и потому не могут помешать ему».
Надвигающееся бедствие, по обыкновению, привлекло внимание предприимчивых людей, желавших использовать панические настроения в целях личного обогащения. Города, села и деревни Курщины заполонили тысячи ведуний и знахарок, как пришлых, так и местных. Но охватить все население традиционными заклинаниями и прочими магическими ритуалами все же было невозможно. Тогда «спасительницы» мгновенно переквалифицировались в торговок так называемыми наузниками (амулетами), якобы оберегавшими от эпидемии. Производился этот товар быстро, но выглядел довольно изящно: красная, голубая или зелёная материя обшивалась тонким золотом и серебряным позументом. Цена за штуку колебалась от 5 до 10 копеек. Данный бизнес оказался настолько выгодным, что знахарками, бабками-муравками становились и мужчины. Они брили бороды и усы, надевали женское платье, покрывались платками и полушалками, лихо изменяли тембр голоса. Любопытно, что ни один знахарь не был разоблачен.
Не отставала от народных целителей и православная общественность. На широкую ногу было поставлено производство и торговля наузниками в монастырях Курской епархии. Первоначально почин на общероссийском уровне пошел от знаменитой Киево-Печерской лавры. Среди наших же обителей особой предприимчивостью прославились Борисовская, Молченская, Софрониева и Коренная пустыни. «Товара» в это время было выпущено столько, что торговля сохранялась до конца XIX века.
Первое упоминание о холере в нашей губернии датируется 16 августа 1830 года, а первый случай заболевания с летальным исходом зафиксирован 28 августа того же года в селе Чермошном Белгородского уезда. Жертвой стал местный крестьянин Никита Емельянов, вернувшийся накануне из Харьковской губернии с заработков. Некоторые богачи с перепуга начали делать крупные пожертвования на лечение бедных больных. В «холерный комитет» присылались деньги, медикаменты, сахар, чай и многое другое.
Губернское и уездное начальство боролось с эпидемией исключительно полицейскими мерами. Зараженные населенные пункты оцеплялись на 10 – 15-дневный карантин, окуривались хлором, серными парами и прочей химией. Пищи людям никто не давал, и ввиду этого случилось «немалое замешательство». Согласно отчетам, в частности, врача Немировича-Данченко из города Корочи, злую шутку сыграли перемещения поляков через Курскую губернию. Самым опасным для населения оказался переход из Обояни квартировавшего там Переяславского драгунского полка: в Рыльском, Суджанском и Обоянском уездах разразилась эпидемия. Наиболее благополучными считались Дмитриевский, Тимский, Фатежский и Щигровский уезды – лишь по несколько случаев смерти. Путивльский уезд холера и вовсе миновала. В Тиме также не умерло ни одного человека.
В Курск холеру завез обоянский. купец Веретенников, тоже приехавший из Харькова. Сам он вскоре выздоровел и благополучно отдал Богу душу лишь в начале 90-х годов XIX века. В губернском центре пострадали в основном жители улиц, прилегающих к реке Кур. Летом она обычно пересыхала и превращалась в сущую клоаку. Эпидемия стала ослабевать весной 1831 года, а к июлю совершенно прекратилась.
Огромный вклад в борьбу с холерной эпидемией внес назначенный в марте 1831 года новый губернатор Павел Николаевич Демидов.
Первое с чем он столкнулся – это дефицит казенных средств на первоочередные нужды. Под его руководством по всей губернии была развернута целая сеть лазаретов для больных.
Павел Николаевич не жалел личных средств на борьбу с холерой. В свое время, еще до назначения в Курск он пожертвовал 50 тысяч рублей на борьбу эпидемией в Москве. По оценкам современников, в нашей губернии, только в 1831 году, он потратил сумму, которая в несколько раз превышала московское благодеяние. Причем вся помощь оказывалась по-христиански, то есть без афиширования жертвователя.
Оперативно и действенно бороться с холерой новому губернатору мешали не только объективные, но и субъективные причины. Курское чиновничество славившееся кумовством и мздоимством было поставлено перед выбором – или работа, или Сибирь-матушка. Один из современников курского губернатора Ф. Кристен в письме к княжне Туркестановой от 14 июля 1831 года так отзывался о мерах П.Н. Демидова: «Мне пишут из Курска, что Демидов творит там чудеса: он на свои средства оборудует больницы и кормит больных. Его же попечением создаются карантины; более того, он платит по три тысячи рублей чиновникам, оценивая в такую сумму доход, который может принести им мошенничество, но пообещав при этом, что с ними обойдутся самым суровым образом за малейшую провинность, так что приказы выполняются с величайшей точностью, и все довольны».
В заключение стоит упомянуть об одном примечательном случае, косвенно связанном с холерой, произошедшем в Льговском уезде и получившем большой резонанс.
У льговских помещиков Луниных скоропостижно скончалась дворовая девка по фамилии Жмырева. Обеспокоенные хозяева срочно вызвали на освидетельствование уездного врача, доктора медицины и хирурги Лейдлова. Врач пожил некоторое время у Луниных и выдал свидетельство, в котором указал, что Жмырева умерла от холеры. Через некоторое время некие злопыхатели тайно донесли «куда следует», что настоящей причиной смерти Жмыревой являются побои, нанесенные хозяевами. Возникло новое разбирательство, в ходе которого стало очевидно, что Лейдлов был подкуплен Луниными. Замять дело сразу не удалось. Согласно законодательству Лейдлова навсегда исключили из службы и приговорили к 6 месяцам заключения. Но тут вмешалась еще одна сторона. Дворянство Льговского уезда собрало около ста подписей и выступило с ходатайством на имя губернского предводителя Ильи Алексеевича Григорьева. В письме, в частности, говорилось: «Истинный друг человечества, добродетельными поступками приобрел к себе привязанность всех сословий Льговского уезда. Каждый страдающий болезнью, без различия состояния, испытал на себе благодетельную опытность равно усердного для всех искусства господина Лейдлова. Он более всех способствовал скорому прекращению в Льговском уезде ужасной болезни – холеры, о чем официально известно и губернатору». (Я.Ф. Ганскау – курский гражданский губернатор 1830 – 1831 гг. – авт.). Григорьев без промедления обратился с письмом к начальнику губернии, испрашивая всемилостивейшее прощение доктору.
Однако во главе губернии стоял уже новый человек – богач и оригинал Павел Николаевич Демидов. Он формально подошел к рассмотрению деликатного вопроса и в письме от 13 сентября 1831 г. уведомил предводителя дворянства: «При всем моем желании делать все приятное для дворянства здешней губернии я, к сожалению, не нахожу возможным предпринять ходатайство о бывшем льговском уездном медике Лейдлове; ибо произведенное им свидетельство мертвому телу крестьянской девки Жмыревой, давшее случай сокрыть настоящую картину смерти ее, от побоев происшедшую, есть такое преступление, которое отнюдь не может быть оправдываемо никакими другими хорошими качествами».
Далее следы доктора Лейдлова теряются. Правда, есть данные, что Правительствующий Сенат приговорил его к 6 месяцам тюремного заключения. Хочется надеяться, что он не сгинул совсем. Потому что в 1847 – 1849 годах соловьиный край перенес самую опустошительную эпидемию холеры, унесшую в небытие 38682 человеческих жизни.
Лейдлов, Карл
— доктор медицины; родился в 1781 г. в Ревеле, обучался в Ревельской гимназии, затем в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, откуда перешел в Дерптский университет. Здесь в 1804 г. Лейдлов получил ученую степень магистра и доктора медицины. В 1830-х годах он состоял уездным врачом в Торопце, Псковской губернии. Год смерти его неизвестен.
Обе диссертации Лейдлова напечатаны были в Дерпте в 1804 г.: 1) "De inflammationibus Sect. I. historiam inflammationum literariam continens" и 2) "Periculum theoriae novioris inflammationum sistens. Sect. IІ., quae aetiologiam, diagnosin et therapiam generalem hujus mоrbі соmplectitur".