Приснился ручей. Вернее, сам ручей был скрыт густым кустарником, но выдавал себя мягким и чистым журчанием, которое ласкало слух и не давало возможности обмануться. Разведя ветви, Паша увидел его. Но это был не просто ручей, а самое его начало — небольшой родник. Вода, избавившись от подземного плена, стремилась нежными звуками поделиться со всеми своею радостью и ласкали слух.
Только потом Паша осознал истинную причину восторга — он слышал. И звуки ручья, и шум ветвей старой ивы, и далёкое пение неведомой птицы он хорошо и отчётливо слышал. Показалось даже, что разбудил его звук будильника. Но просыпаясь, Павел понял: возможность слышать осталась во сне, из которого его вытолкнули яркие вспышки и вибрация.
Чтобы там не говорил психолог, слышать — это здорово. Может, когда-то, со временем другие органы чувств расширят свои возможности и компенсируют отсутствие слуха. Но сейчас каждый раз после сна, в котором были звуки, Павел находился на грани отчаяния. И это он сегодня ещё во сне не слышал музыки.
Именно осознание, что он уже никогда не сможет не только исполнить музыкальное произведение, но даже слышать, и было самой большой проблемой, которую не мог решить очень хороший человек и психолог Илья Львович.
Но кое-чего Илья Львович всё же добился. Он оставил у Павла надежду, что проблема со слухом — это не навсегда. И пусть вероятность такого развития событий и мизерна, но всё же, там, глубоко в сознании, куда Павел не пускал никоим образом своё отчаяние и не заглядывал сам, оставалась крохотная доля надежды. Но она постепенно скукоживалась, и Павел хоть и боялся себе признаться, но осознавал, что когда-то исчезнет и она.
И о музыке можно будет забыть.
Ещё в младших классах единожды услышав в исполнении симфонического оркестра Первый концерт Чайковского, Павел понял, что ничего иного в этой жизни, кроме музыки, его не интересует. И не было сомнений в исполнении мечты, не случись тот полёт. Они с мамой возвращались с летнего отдыха у моря, и в самолёте произошла разгерметизация.
«Резкая декомпрессия», — назвал это врач–отоларинголог, к которому Пашу привели на приём, когда выяснилось, что он оглох.
Там в самолёте от страшного шума перестали слышать все. Но через какое-то время слух вернулся. Ко всем, кроме Павла. Доктор заверил, что и у Павла всё будет хорошо.
— Баротравма, конечно, имеет место, но не больше, чем у остальных пассажиров.
Когда же его прогноз не оправдался ни через месяц, ни через шесть, он заявил, что здесь нужен другой специалист.
Так и появился Илья Львович, который детально разобрался в ситуации и объяснил родителям и Паше — проблема не в резком изменении давления, негативно влияющем на барабанные перепонки. А в том, что тогда на борту самолёта ребёнок увидел, свою маму, потерявшей сознание, а воспринял это, как её смерть.
Паша, всегда внимательно относившийся к инструкциям и правилам, хорошо знал: если в полёте из специальной ниши выпадает маска, то её нужно немедленно надеть. Так и сделал. Мама же спала через одно пустое место от сына. И Павел не мог дотянуться, чтобы помочь ей. Он отстегнул привязной ремень, и в этот момент самолёт стал резко снижаться, а Пашу, наоборот, подбросило под потолок салона. Он ничего не мог сделать несколько долгих десятков секунд и, увидев, что лицо мамы начинает синеть, закричал изо всех сил. И стало очень тихо. Не было ни криков других пассажиров, ни шума воздуха, вырывающегося из салона, ни звука моторов. Прибежала стюардесса. Паша хорошо запомнил, что она была босиком, а в руках держала баллон с маской. И синева стала уходить с лица мамы, когда она задышала кислородом.
Психолог объяснил, что полная глухота — это результат сочетания декомпрессии и сильного стресса. Одна разгерметизация не могла быть причиной. Значит, слух должен вернуться. Это говорил он долгих четыре года назад. Со временем формулировка изменилась на «скорее всего, вернётся», а потом и на «будем надеяться».
В любом случае приходилось осваиваться в новой жизни, где нет звуков. И о музыке нужно забыть. Паша один раз попытался играть на своей трубе, но, не услышав реакции на привычные действия, ощутил почти физическую боль и после любимый до этого инструмент в руки не брал. Мама пыталась найти ребёнку хоть какую-то специальность, связанную с музыкой, но тщетно. И, в конце концов, Павел занялся ремонтом радиоэлектроники. И однажды их фирма монтировала оборудование студии звукозаписи.
В перерыве, когда никого не было, он подошёл к ударной установке и, взяв, лежащую на большом барабане палочку, легонько стукнул ею по пластику. Воспроизведённого звука Паша не услышал, но приятная вибрация от мембраны барабана через дерево передалась руке и потом всему организму, вызвав давно забытое ощущение звука.
Павел сел на круглый табурет, который музыканты называют троном, и взял вторую палочку. Постукивания ими по барабану вызвали небывалый восторг. И сам того не осознавая, Паша стал воспроизводить ритм к давно забытым мелодиям, слышанным, в прошлой жизни, в которой у него был слух.
Неожиданно кто-то резко затряс Пашу за плечо. Паша обернулся и только теперь увидел хозяина ударной установки. Лицо его было раздражённым, а губы жёсткой артикуляцией воспроизводили:
— Я к кому обращаюсь?
— Извините, я не слышал…, — начал Павел, но барабанщик его прервал.
— Так слушать надо.
— Филя, он не слышит. Он глухой, — сказал другой музыкант.
Барабанщик удивлённо посмотрел и засмеялся.
— Нормально для ударника. Мне тоже говорят, что я никого, кроме себя, не слышу.
Потом сел за установку и, взяв палочки, сказал:
— Но дрова нужно свои иметь.
— Дрова? — уточнил Паша, сомневаясь, правильно ли он прочитал сказанное по губам.
— В смысле палочки. И чужие без спроса брать нельзя.
И если до этого момента надежда на восстановление слуха постепенно съёживалась, то после описанных событий сей процесс прекратился. Появилась цель — научится стучать на барабанах. Ударные — это тоже музыка. И очень важная её составляющая — ритм. И то, что играть в группе, если не слышишь других музыкантов нельзя и, что выступать соло на ударных невозможно, для Паши не имело никакого значения. Поскольку каждое соприкосновение палочки с мембраной барабана или металлом тарелки отдавалось в каждой клеточке вибрациями, и это была самая настоящая музыка. По крайней мере, из всех доступных.
А ещё у Паши была подруга. Именно так: в прошедшем времени — была. Они с Аллой знакомы… трудно вспомнить, сколько. Правильно будет сказать: «Всегда».
Родители их вселились в соседние квартиры, ещё до рождения Паши и Аллы. И выходит, знали Паша и Алла друг друга всю жизнь. Ходили они в один детский сад. Потом в одну школу. И как-то само собой разумелось, что и семья у них будет одна. Об этом они договорились ещё в первом классе и поклялись, что если кто передумает, то сразу же скажет. А поскольку никто такой разговор не заводил, получалось, что договор в силе.
А когда с другом случилось то, что случилось, Алла первая к нему пришла и написала, что выучит язык глухих. В глазах у Паши запекло, а в горле образовался ком.
— Не веришь? — написала девочка, истолковав по-своему молчание друга, — Вот смотри. Это: «Я» — и она показала жест. — Это: «Ты». Это: «Мы друзья».
И если бы Паш пришлось выбирать: слышать и заниматься музыкой или вот так, как сейчас, но, чтобы рядом была Алла, выбор Паши был бы очевидным. Без Аллы он своей жизни не представлял.
Но оказалось — выбирать не Паше.
Ирина Георгиевна — мама Аллы, и раньше не очень серьёзно относилась к детскому увлечению дочки, считая, что такая красавица и умница достойна лучшей партии. А после того как с Пашей случилось несчастье, она приняла однозначное решение вмешаться в ситуацию. С присущей ей напором, но, сохраняя хорошие отношения с дочерью.
И нужно сказать — по части выстраивания всевозможных схем достижения своей цели, равных Ирине Георгиевне не было. Нет сомнений: если бы возникла необходимость устроить титул пэра для своего мужа или, допустим, организовать приезд какой-нибудь звезды Голливуда на День знаний в школу, она бы это сделала. Но руководству школы американские артисты ни к чему, а для мужа она обеспечила куда лучшее место — он, будучи замечательным поваром, работал в МИДе. Конечно, благодаря своей супруге, имеющей хороших знакомых везде, в том числе и в департаменте управления делами министерства иностранных дел. И с учётом высокой квалификации супруга, они периодически выезжали в короткие командировки в различные страны, где в посольствах или консульствах можно было использовать российский технический персонал.
Надолго покидать столицу Ирина Георгиевна не решалась, иначе можно потерять нужные связи. А пару месяцев вдали от родины, позволяли оставаться в курсе событий.
Но будущее дочери — это особый случай, и «неожиданно» подвернулась командировка в Стамбул. На словах Ирина Георгиевна не планировала долго там находиться. Надеялась, что дочь поступит в местный университет, забудет своё детское увлечение и уже можно подыскивать хорошего жениха из сыновей высокопоставленных дипломатов.
Дело оставалось за малым: совладать с чувствами ребёнка.
И к этому женщина подошла с привычным напором и щепетильностью.
Для начала объявила всем, что они покидают столицу на несколько недель, максимум месяц-полтора. Позже придумывать причины задержки с отъездом труда не представит.
Потом Ирина Георгиевна нашла среди знакомых специалиста, который организовал полный контроль над каналами связи дочери. Это оказалось довольно просто. Нужно было устроить «пропажу» мобильника Аллы, а на новом телефоне заранее установить переадресацию всех видов коммуникаций через старый, куда приходили сообщения от Паши.
Техническая сторона была важной, но не определяющей темой.
Переписку следовало организовать таким образом, чтобы чувства дочери постепенно остыли. А для этих дел у Ирины была подруга Алевтина — практикующий психолог, которая хорошо зарабатывала на обеспеченных приятелях и знакомых Ирины.
Посему робкие попытки Алевтины посоветовать не вмешиваться, были резко пресечены.
И процесс пошёл. Алла, ничего не подозревая, писала сообщения другу. Они попадали к матушке, которая их редактировала и отправляла Павлу. Ответы приходили на «потерянный» телефон, и заботливая маман их тоже изменяла перед тем, как они попадут дочери. Так, романтически-любовные интонации постепенно ушли из переписки, превращая её в рутинное бывших одноклассников, у которых всё меньше и меньше общих тем.
Мама Павла, увидев, как сиял сын, когда рассказывал об игре на барабанах, безапелляционно потребовала у мужа отложить приобретение моторной лодки в пользу ударной установки. Отец, само собой, не сопротивлялся, понимая бесполезность. К тому же он чувствовал свою вину за то, что не полетел с женой и сыном, хотя это бы ничего не изменило.
А ещё пришлось машину оставить без гаража, поскольку играть дома Павел однозначно не мог. А в гараже — стучи не хочу. Со временем стали наведываться сверстники, послушать. Кое-кто даже предлагал играть вместе. Но Паша не решался. Боялся быть смешным, выбиваясь из общей композиции. Но, когда гараж уж не вмещал всех желающих, друзья вытащили его установку в подземный переход. На все сомнения Пашки друг Серёга отрезал:
— Художнику нужен зритель, — и не дав возразить, добавил, — И родителем поможешь материально.
Паша внимательно смотрел на губы друга, который специально хорошо артикулировал слова, чтобы было легко понимать. И слова друга Пашу поразили.
Нет, Паша не был иждивенцем, но сама мысль, что ему за игру на барабанах могут заплатить, как настоящему музыканту, ошарашила.
«Что же это получается? Если тебе платят за исполнение, то ты уже вроде можешь назвать себя музыкантом?», — рассуждал Павел и боялся дать как положительный, так и отрицательный ответ.
Но в первый же день, едва начав стучать, ещё не поймав в кураж, Павел увидел, как спешащая девушка улыбнулась ему и бросила мелочь в специальную коробку.
Она ещё что-то сказала, но губ её было видно, и Паша не понял.
Чуть позже, когда утренний поток, спешащих на работу и на занятия спал, многие прохожие останавливались послушать. Правда, ненадолго. И Паша понимал: то, что он исполняет — это не совсем музыка. Скорее — это можно отнести к шоу, к концертному номеру. Но назвать музыкой звучание одних ударных, он не решался. Когда ударник исполняет соло в композиции — это совсем другое дело. А так…
Иногда к Паше захаживал престарелый мужчина с аккордеоном. Звали его Кузьмич, и работал он в ближайшем сквере. Поначалу Паша пытался играть с Кузьмичом дуэтом, но нужно было очень пристально следить за пальцами музыканта, и это сильно напрягало. Поэтому они, в конце концов, когда Кузьмич наведывался в гости, стали исполнять свои произведения по очереди.
В любом случае для Павла каждое такое выступление доставляло радость. Которая немного меркла от всё более редких и всё более формальных сообщений своей любимой. Сначала сообщения были наполнены эмоциями, воспоминаниями и надеждой на скорое возвращение. Но постепенно они стали сухими и формальными. Мол, нужно что-то написать, вот и рассказываю про город, в котором живу. Описываю достопримечательности. Казалось, писал их совсем чужой человек. Но на вопросы не случилось ли чего, Алла отвечала: всё нормально. Жаловалась, что устаёт. А ещё Павла задевало, что Алла совсем не разделяла его восторга по поводу игры на барабанах. Она же, лучше всех осознавала, насколько это важно для Паши.
Алла, как и обещала, писала сообщения Павлу ежедневно, а иногда и по нескольку раз на дню. Это несмотря на то, что подготовка к экзаменам занимала всё время. И Павел отвечал в таком же ключе, но только первую неделю. Затем ответы стали приходить не на каждое сообщение, а потом и ни каждый день. Алла прямо спросила, не появилось ли у него новое увлечение. Он опровергал, но как-то не очень убедительно.
А Ирина Георгиевна в это время каждое сообщение дочери и её друга отправляла Алевтине, которая их редактировала. И уже изменённые, в соответствии с законами психологии, сообщения доходили до адресатов.
— Прости мне грехи мои, Господи, — завершала каждый разговор с подругой психолог, понимающая цель трудов своих.
На что Ирина заверяла:
— Мы спасём девочку от глупости, которая может испортить ей жизнь.
И неизвестно каких результатов бы добились подруги на ниве «спасения невинного дитя от ошибок молодости», если бы не поступил Ирине Георгиевне важный звонок, когда она принимала душ. И возникла необходимость срочно записать номер телефона очень нужного человека.
— Алка, запиши, — крикнула Ирина дочери, приоткрыв дверь.
— У меня ручки нет, — ответила Алла.
— Возьми в моей сумочке, — торопясь, попросила Ирина и через несколько секунд поняла свою ошибку.
Она быстро обмоталась полотенцем и вышла из душевой. Но было уже поздно. Алла смотрела в свой старый смартфон, «пропавший» при неизвестных обстоятельствах.
— Мама, это, что?! Это, что такое, я тебя спрашиваю? Как ты могла?
По щекам дочери катились крупные слёзы.
— Если это истерика, то иди истерить в свою комнату, — холодно ответила Ирина, — Если вопрос, то дай матери одеться, и я тебе всё объясню.
Самообладание мамы удивило и заставило ждать. Алла сидела, глядя на свой потерявшийся телефон, который рассказал о проблемах её общения с Павлом.
Ирина Георгиевна вышла минут через десять.
— Ты должна понять, что я желаю тебе только добра…, — начала она подготовленную речь, но под пристальным взглядом дочери осеклась и поняла, что все заготовки сейчас не к месту.
— Ты помнишь дядю Валю? Моего одноклассника, — спросила после паузы Ирина.
— Тот, что всегда с немытой головой и поёт под гитару?
— А ещё напивается каждый раз и кричит, что все кругом виноваты в его несчастьях. Так этот самый Валя, моя первая любовь. Ты даже себе представить не можешь, как я его любила. Он же в молодости красавчиком был. Глаз не отвести… это сейчас… Впрочем, неважно. Матушка моя в отличие от меня понимала, что за жизнь ждёт её дочь, окажись она рядом с таким типом. И перед выпускным сожгла утюгом моё платье. Вроде нечаянно. Я поняла её умысел и устроила истерику. Заявила, что голой пойду. Но решимости идти в нижнем белье хватило только до подъезда. Там услышала, что кто-то идёт, и побежала домой. Матушка через полчаса всё исправила, и я с опозданием явилась на выпускной. А мой Валечка в это время уже набрался и зажимался с Юлькой из параллельного класса.
Ирина Георгиевна замолчала. Алла тоже осмысливала услышанное.
— Я где-то читала, что женщина всё может простить своему мужу, кроме собственной нелюбви к нему. Теперь я поняла, почему ты презираешь папу…
— Я? Откуда такие мысли…
Попыталась возразить Ирина Георгиевна, но под пристальным взглядом дочери замолчала.
— Я не всех твоих любовников знаю, но и того достаточно, чтобы понять…
Ирина резко вспыхнула и, осознав это, покраснела ещё сильнее.
— Если бы ты осталась с дядей Валей, то он бы мог стать звездой эстрады. Он же талантливый, но какой-то надломленный…
— Пить нужно меньше. И по бабам шляться…
Ирина опять осеклась под взглядом дочери.
Пауза длилась долго. Мать и дочь сидели неподвижно и были благодарны друг другу за это молчание.
— Мама, я люблю тебя. Но так нельзя.
— Родишь себе дочь, тогда посмотрим, как ты оценишь моё поведение.
— Мама, ребёнок — это не собственность…
Ирина глубоко вздохнула, достала из сумочки зеркало и салфетку. Стёрла расплывшуюся тушь. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Ольга Афанасьевна, сделайте билет в Москву. Нет. Алле. Да, по семейным обстоятельствам. С консулом я договорюсь. Дата? — Ирина посмотрела на дочь вопросительно, — Она сама скажет, — и протянула Алле телефон.
Кто-то разместил в сети ролик и назвал его — «Глухой барабанщик». Паша посчитал это унизительным и даже жаловался. Но администратор только пошутил, мол, все барабанщики, в конце концов, глохнут. Серёга же порадовался рекламе. Публики действительно стало больше. Многие специально приезжали послушать.
Павла раздражала популярность, основанная на его проблеме. И Серёга раздражал своей радостью растущему числу поклонников. И мама раздражала, когда хвалила сына. Раздражали сквозняки в подземном переходе, впрочем, как и жара.
Хотя понятно, что единственной причиной такого состояния была Алла. Вернее, её отсутствие. Но признаться в этом Паша боялся. И изливал своё раздражение на всех и всё вокруг.
Тем утром зрителей было ещё мало. Паша только начал, как на его плечо легла крепкая рука Кузьмича.
— Ты, парень, злой в последнее время, — медленно, чтобы сказанное было понятно по губам, говорил коллега, — А народу доброта нужна. Злости и раздражения всем в собственной жизни хватает. А если человек остановился послушать тебя, то ты ему благодарен будь, что он своё время тебе дарит.
Старый музыкант сел на принесённый с собой раскладной стул и заиграл что-то очень доброе. Павел не видел, что тот играет, но по лицам зрителей почувствовал теплоту музыки.
— Теперь давай ты, — сказал Кузьмич закончив.
И Павел стал исполнять свою партию.
«Жаль, не труба», — подумал он. Очень хотелось порадовать слушателей. Они же действительно не виноваты, в Пашиных проблемах. Никто не виноват, что Алла уехала и общается странно. Павел представил Аллу. Воображение оказалось столь острым и реальным, что по правой щеке покатилась слеза. Но это было прекрасно. Именно так звучит ритм любви. И всё-всё кругом стало волшебным. И девушка-зрительница, улыбавшаяся ему, казалась похожей на Аллу. На немного повзрослевшую и сильно загоревшую Аллу.
Павел задержал взгляд и с удивлением прочитал по губам девушки:
— Я тебя люблю.
И как молнией пронзило: это Алла. Она приехала, и она любит. Павел понял, что ему очень нравится, нет, он даже любит, это место, куда приходят незнакомые люди послушать его. Любит зрителей, свои барабаны, мудрого Кузьмича, Аллу.
И разразился такой кодой, которая вместила в себя все эти чувства.
— Вот это совсем другое дело, — услышал Павел слова Кузьмича, который растянул меха аккордеона и заиграл «Весенний блюз» Трофима.
Паша включился, а Кузьмич удивлённо посмотрел на коллегу и, не прерываясь, опять обернулся к публике.
А Паша хорошо слышал старого музыканта, который хрипло, как и положено для блюза, поёт:
«Но у меня есть ты, значит, Господь со мной».