Цветы. Календарь, часы, Марлезонский балет. Всякий цветок, плод, травка выходят на сцену в свой черёд, в строгом, исполненном красоты и гармонии порядке. Весна: подснежники, ландыши — в лесу, одуванчики, тюльпаны и нарциссы — в саду. Лето: в саду — пионы, люпины, садовые гвоздики, лилии; ромашки, колокольчики, дикие гвоздички, анютины глазки, васильки — в поле и на лугу. А дальше — флоксы, георгины, золотые шары, гладиолусы, циннии, петунии, бархатцы, настурции — всё охра да киноварь. И, наконец, разноцветные астры — конец августа, преддверие осени. В палисаднике нашем, в цветнике под окном, я любила сидеть — греться на солнышке, с наушниками слушать музыку, читать и писать, в лучших традициях дворянских усадеб и тургеневских девушек. Только вместо косы — короткое каре, вместо длинного белого платья — голубые шорты, и от солнца я не пряталась, хотя бейсболка вместо широкополой шляпки — тоже смешно. Не все цветы я знала, но все любила и собирала.
Цыгане. Прежде всего, цыганки мелькали юбками и серьгами на автовокзале, откуда мы уезжали в деревню. И цыгане однажды выманили крупную сумму денег у моей древней прабабушки — бабы Дуни, когда она по ветхости дней и по неосторожности отворила им дверь. Сама денег она им не отдавала, но цыганский гипноз никто не отменял, да и было ей восемьдесят с лишком.
Цыплята. Соседи, державшие кур, выращивали цыплят так: выносили их на травку кормиться, а чтоб не разбежались, чтоб кошка или ястреб не тронули, накрывали специальным сетчатым коробом. С наступлением вечера мы, дети, принимались слоняться вокруг прогулочного цыплячьего устройства с тайной надеждой — а вдруг соседка скажет: «А ну-ка, Ольга (Мишка, Наташка), собери мне цыплят!» Вот счастье было! Залезть в их комнатку: душно, тесно, вместо воздуха — писк, лезут друг на друга, убегают, вырываются, а надо осторожно взять каждого пискуна и аккуратно поместить в корзину.
Часы. Настенные — фирмы «Павел Буре», которые перед тем, как бить, начинали похрипывать и покряхтывать. Потом те увезли в город, привезли тоже настенные, но более современные, и тоже с боем. Потом они сломались, и на полочке с давно уж молчащей радиокоробкой поселился советский будильник — иерихонская труба, лайт-вариант. Я заводила его, чтобы встать на заре в очередной дальний поход за грибами, и верещал он так пронзительно, что надёжно выметал из головы весь сон.
Черёмуха. По весне — вскипающая белая пена по оврагам, по речкам. А в начале августа — ягоды. Вяжущий вкус не отпугивал: мы, дети, ели всё, лишь бы не ядовитое. Ну, и как с яблонями: с этого дерева ягоды невкусные, а с этого — крупные и сладкие. Собирать её, чёрную, лакированную, в ведёрко — глаз радуется, да и пальцам удобно: легко, не мнётся, не давится. И, в общем, если нет в лесу ягод, то хотя бы черёмуху-то всегда найдёшь.
Чердак. Пыльное, загадочное место, куда залезть — своего рода бытовой аттракцион. Не ежедень, но уж если лезли по приставной лесенке из коридора (по сути, это были сени, а называли коридором), то я тоже непременно увязывалась. Пыль в три пальца, хрупкие крылышки сухих бабочек, столбы солнца в слуховое оконце, огромное основание трубы русской печки: кирпичи, подмазанные глиной. Здесь сушили лук, а в сундуках лежали старые книжки… впрочем, я уже писала об этом. Но сейчас вспомню мамину «Родную речь», которую я читала взахлёб.
Чибис. Лето, луг, поле неполны, если не висит в воздухе чибис, по-нашему просто луговка. Ослепительные солнечные лучи, пронзительные чибисиные крики. Как правило, мы с мамой тут же затягивали песенку «У дороги чибис». Вроде бы птицы нам верили, хотя чибисят я таки ловила однажды на лугу, не причинив им, правда, никакого худа.
Чулан. Место не столь таинственное, как чердак, но всё же... Горы старых журналов, книги пятидесятых-семидесятых годов. Например, «Дело было в Пенькове» я сначала прочитала и уж потом посмотрела фильм. Книги взрослые, порой смутные, понимала я часто не всё, но... это же деревня: читать иногда нечего, библиотека не всегда открыта, да и идти-ехать туда надобно, а чулан прямо в доме — иди, ройся! Там же хранились папины инструменты, мои удочки, да ещё старая одежда в выселенном из избы шифоньере с запором-вертушкой.
Ольга Коробкова (с)