Глава XVI. Необычный клиент
Примерно в середине декабря 1991 года Екатерине пришлось обслуживать молодого, очень красивого парня…
Им оказался сотрудник оперативного отдела уголовного розыска Вернер Игорь Сергеевич. Имея звание старшего лейтенанта милиции, он добился весьма весомого положения и состоял на должности заместителя начальника УР. Маститому оперативнику только-только исполнилось двадцать семь лет; нормальное, по-мужски внушительное, телосложение передавало, что он регулярно посещает спортивные залы и владеет различными видами рукопашного боя; рост едва-едва достигал высокого; привлекательное лицо обладало продолговатой формой и отличалось карими выразительными глазами; нос выглядел идеальным, как будто выточенным из прочного мрамора; на смуглых щеках виднелись стальные скулы, передававшие твёрдый характер; пухлые, едва ли не женские губы придавали волевому выражению нечто поистине детское. По натуре офицер являлся морально устойчивым и всегда сохранял и внешнее дружелюбие, и видимое спокойствие. Непримечательная одежда: чёрная дубленка, однотонная кепка и серые брюки – ничем не отражала принадлежность к сыскной профессии. Учтивые манеры и вежливый стиль поведения выдавали в нём человека образованного, с ра́звитой эрудицией.
Расставаясь, оперативный сотрудник обозначился озадаченным видом и поинтересовался у идеально обслужившей разнузданной девушки:
- Чем вызвано, что столь восхитительная красотка занимается настолько грязной профессией?
- Долго рассказывать…
- Я никуда и не спешу… понял, могу и продлиться.
- Бери на целую ночь, тогда пообщаемся, - небрежно констатировала сообразительная путана.
- Без проблем.
Вернер открыл дверь явочно-оперативной квартиры и сказал ожидавшему в подъезде неотлучному стражнику:
- Она мне понравилась – я оставляю её до завтрашнего утра. Так что можешь заказывать себе подспудную раскладушку либо отправляйся куда-нибудь отдыхать.
- Нет уж, я лучше здесь подожду.
- Дело твоё.
Уплатив необходимые деньги, Игорь вернулся к Екатерине. После недолгого чаепития и заняв выжидательную позицию он приготовился выслушивать подробный рассказ, где-то откровенный, а в чём-то правдоподобный. Непонятно что, но Ветровой подсказало – дотошному человеку можно доверить как страшную тайну братьев Туркаевых, так и личную горестную судьбу. Недолго поразмыслив, она начала печальную, но, в то же время, и жуткую повесть:
- Родила́сь я в провинциальном городишке, в неблагополучной, крайне пьющей, семье. Когда мне исполнилось всего лишь семь лет, отца и мать лишили родительских прав. Доброе государство, - обиженная особа неприкрыто язвила, - почему-то вдруг посчитало, что сможет воспитать меня значительно лучше; словом, я поместилась в ненавистный до коликов детский дом. С первых же дней он нагнал на меня и смертельный ужас, и глубокую тоску, и сплошное уныние. Вспоминая, как надо мной издевалась родная мама, я его, в принципе, за проявленную чрезмерную расторопность особо не осуждаю.
- Начало что-то не впечатляет, - озадачился Вернер, - чувствую, конец окажется ничем не отличный.
Не обращая внимания на своевольное замечание, словоохотливая красавица навязчиво продолжала:
- В детском доме обстановка едва ли чем отличалась от прежней, домашней: постоянно приходилось терпеть болезненные побои, позорные унижения и откровенные издевательства. Опуская крутые подробности, а передавая лишь наиболее страшное, в одиннадцать лет меня домогался уродливый кочегар, гнилой как с нутра, так в точности и снаружи. Презренная директриса тот жуткий факт взяла да попросту скрыла; она не пожелала придать его широкой огласке, чтобы не испортить, единственное, себе почтенную репутацию. В один прекрасный момент, едва достигнув шестнадцати лет, я не выдержала невыносимые тяготы – беспрестанную моральную давку и прочие измывательства – и сбежала из ненавистного кромешного ада.
Екатерина умышленно опустила некие существенные подробности, личные жестокие случаи, желая показаться беспомощной жертвой, оскорбленной, раздавленной, не видевшей ни тени просвета. Она продолжала, стараясь рассказывать истину правдивую, но чуточку искажённую:
- Я сразу же устремилась в Иваново, где затеряться, казалось, намного легче, но, нет! Меня ожидали новые суровые испытания – невыносимые голод и холод. Не имея ни родных, ни знакомых, я долгое время скиталась, а уже совсем обессиленная – чтобы хоть как-нибудь прокормиться! – продалась как грязная проститутка. Так я и жила, перебиваясь с хлеба на воду, потому как часто прибегать к позорному заработку мне было противно. Всё проистекало до поры и до времени. В шестнадцатилетнем возрасте происходит детдомовский выпуск, а значит, меня туда при всем желании уже б не вернули. Дождавшись конца учебного года, я посчитала возможным, что можно вернуться в родной городишко. Мать моя к тому времени, опившись, несчастная, умерла. Отец – хотя и значительно старше её – оказался намного крепче и продолжал заливать в себя «горькую», поясняя, что разгоняет тоску по утраченной, безвременно ушедшей, супруге. Там же я познакомилась с привлекательным молодым человеком, который поклялся мне в вечной любви – заверил, что никогда со мной не расстанется. Молодая девчонка, я, совсем ещё неразумная, безумно в него, поганого урода, влюбилась, а не достигнув семнадцатилетнего возраста, неожиданно забеременела… Узнав о нежелательном факте, бессовестный соблазнитель меня тот ча́с же и бросил. Подростковую беременность – неизвестно, чего получится? – я прерывать не стала и, как полагается, через девять месяцев родила́ здорового сына, крепкого и хорошенького. Однако недобрая судьбинушка поступила со мною крайне жестоко: она не позволила мне чаять в прелестном мальчике материнской души – заботиться, выкручиваясь в отчаянном положении, как я только могла. Однажды случилось страшное… Как-то, придя с работы домой, я обнаружила незнакомого, подозрительного, крайне кручёного, парня. Как впоследствии выяснилось, подлый папаша меня беззастенчиво продал – куда? – работать в Москву бесправной шалавой. Маленький мальчик остался на дедовском попечении, и как он сейчас – я до сих пор ничего не знаю, - она удручённо вздохнула, - из дома ни разу не поступало ни плохих ни хороших известей. Несколько раз я пыталась сбежать; но меня ловили, жестоко били да возвращали обратно – вновь заставляли заниматься неприятным, до крайности противным, занятием.
Закончив не совсем правдивую, но очень печальную повесть, Ветрова пристально взглянула на молчаливого опера. Опытной проститутке без всяких слов, по одному удручённому виду, стало больше чем очевидно, что на него произвелось неизгладимое впечатление. Всё время сурового рассказа он внимательно слушал, а под конец приветливое лицо вдруг сделалось невероятно серьёзным, если не мстительно гневным. Увидев, что добилась желаемого эффекта, беспринципная бесовка заискивающе спросила:
- Теперь, если можно, разреши мне поспать, а то я очень устала? С прокля́той работой я совершенно не высыпаюсь.
- Конечно, конечно, - ответил Игорь, о чём-то сосредоточенно размышляя, - спи, а мне потребуется кое над чем поразмыслить.
Утром, когда вышел положенный срок, они распростились. До́лжно ли говорить, что Вернер шокировался новым, пускай и случайным знакомством; он «заразился» очаровательной девушкой, так жестоко брошенной на дно общественной жизни. Без сомнения, ослеплённый оперативник влюбился безотчётно, по-настоящему, с первого взгляда – и уже ничего не мог с собою поделать. Все его основные помыслы занимались только одним: как помочь устроиться юной страдалице, невероятно восхитительной, но уже познавшей столько несчастных невзгод да страшных лишений? В них он, естественно, считал её ни в чём не повинной (любовь зла! – полюбишь и коз… пардон, искусную проститутку).
Сотрудник милиции прекрасно осознавал, что в настоящих реалиях, когда валились все принятые устои, рабовладельческий бизнес, основанный на женской торговле, кормит не только таких, как отмороженный бандюга Туркаев, но и большинство высоких чиновников, служивших в правоохранительных органах тоже. Предполагая, что преступных коммерсантов «крышует» некое должностное лицо, имевшее чин не менее начальника райотдела, влюбленный сыщик отчётливо понимал – безболезненную выемку «наиболее деятельного» звена осуществить никак не получится. Поэтому действовать необходимо осторожно, крайне обдуманно.
Размышляя над личным делом, напористый офицер полагал, что вовсе не страшно, если, к примеру, исчезнет какой-нибудь один, излишне зарвавшийся, сутенёр, а освобождённое место тут же займёт другой, более чем покладистый. Ежели, под шумок, удастся вырвать из позорной среды никому не известную заблудшую дамочку, то никчёмного казуса никто не заметит (от слова «вообще»). В конечном счёте молодой человек сделал хорошо обдуманный вывод, что для успешного проведения операция необходимо заручиться поддержкой гораздо значительнее, чем «ментовская крыша» Олега Туркаева. На ум ему пришёл один из давних знакомых, начальник Московского отряда милиции особого назначения; некогда влюблённый оперативник оказал тому неоценимо значимую услугу. На ней необходимо заостриться особо…
Однажды, когда влиятельный омоновец, одетый в гражданское одеяние, возвращался после нелёгкой службы домой, на него, требуя передать наличные средства, напал придурочный отморозок; тот ничего не соображал и очумел от длительного употребления поганых наркотиков. В руках он держал (точь-в-точь боевой!) пистолет и направлял его напрямую в незащищённую голову. Машинально, привычным движением, отточенным в ходе длительных тренировок, немолодой милиционер извлёк наружу табельное оружие, а следом, не задумываясь о грядущих последствиях, выстрелил в нападавшего выродка; он напрочь уверился в собственной правоте и действовал на смертельное поражение.
Как впоследствии выяснилось, очумелый наркоман угрожал пистолетом вовсе не настоящим, а (тьфу ты!) игрушечным. За превышение должностных полномочий, повлекших случайную смерть, нерадивому офицеру-омоновцу грозил внушительный срок тюремного заключения. На счастье, неподалеку нёс патрульную службу Вернер, являвшийся тогда обыкновенным милиционером. Явившись на одиночный выстрел, он (по общепринятой солидарности) предложил неоценимую помощь: Игорь достал эффектную «выкидуху» и вложил её в руку покойного гопника. Во время процессуальной проверки случайный свидетель полностью подтвердил милицейскую невиновность – и применение оружия было признанно правомерным. Оправданный начальник поклялся Вернеру в вечной дружбе, а заодно и пообещал, что по возможности, как только потребуется, в полном объёме возвратит офицерский долг-чести, выданный очень своеобразным образом.
По мнению сотрудника уголовного розыска, такой момент наступил… В его неглупой головушке созревал, и всё более укреплялся, невероятный по дерзости план, способный решить проблемы как собственные, так точно и восхитительной Катеньки.
