Андреа Хирата, Том 4-й, Мечты Линтанга, Главы 21-40

Глава 21. Барбара

Я этого даже не почувствовал, но уже месяц, как был в своей родной деревне. Без работы, но зато с университетским дипломом, так что мой демографический профиль можно было бы изобразить так: самый умный безработный на всём восточном побережье Белитонга.

Консолидация – то, чем я занимаюсь как раз сейчас. Консолидация. Это так называется, говоря дипломатическим языком. Но то, что произошло на самом деле, было выражением этой самой консолидации, дабы убедить самого себя, ибо я был не более, чем одним из миллионов молодых людей с высшим образованием в этой стране, которые нервничали из-за будущего. Если взглянуть на природу официальных лиц и служителей народа в стране, то будущее ощущается мрачным, очень мрачным.

Итак, я научился смотреть на свою жизнь с иной перспективы. А точнее, в этот самый миг я полагаю, что сделал сам себе подарок, немного расслабившись в деревне. Просто расслабление, примерно так, ведь, в конце концов всё это время, с самого детства, я так прилежно занимался, не давая себе отдыха, ради образования и будущего.

Вот почему я каждое утро просто наслаждался теми моментами, когда мать превращалась в сводку последних известий RRI* в семь часов. Много болтают, намекая с тонкой иронией, почему я не хожу на работу, и о том, насколько сегодня ленивы молодые малайцы.

- Я тебе уже говорила раньше! – сказала она. – Просто поступи в медресе, выучись читать Коран, найди побыстрее себе жену и получай вознаграждение – рисовый паёк!

Сама мать очень гордилась листком бумаги, на котором значилось, что она отучилась два года в народной школе, а также получила дополнительное образование в медресе. Этот аттестат народной школы очень сильно отличал её от большинства мужчин и женщин её поколения. В то время мать считалась очень образованной, и эта разница заключалась в её умении читать. Как правило, затем в «этих новостях» неоднократно повторялось, что у А ребёнок уже пошёл в школу, у Б родились тройняшки, а В скоро ждёт пополнения в семействе.

- А чего ты ищешь в своей жизни?

Я размышляю как человек, что созерцает своё творение. Как можно объяснить матери концепцию экономического равновесия? И что у меня то же положение, что и у миллионов таких же нервничающих выпускников вузов, имеющих высокие помыслы? Однако система экономического равновесия в этой республике всё ещё не смогла устроить таких людей, как мы. Это очень узкое поле деятельности. Если бы матери было хоть немного известно об Эджуорте**, я бы со скоростью молнии смог бы нарисовать диаграмму на нашем обеденном столе, говорящую о том, что экономика нашей страны может обанкротиться, а такие люди, как я, также без усилий окажутся банкротами. Для тех же, кто не получил диплома и не питал высоких надежд, жизнь, возможно, окажется куда легче. Так что в этой стране мечтатели были смельчаками. Они – воины своей родины, до которых никому нет дела, и на шею им следует повесить медали.

Кофейня открывается в семь часов. Когда мать на минутку отвернулась, я тихонько выпрыгнул и помчался в сторону рынка. Присоединяйтесь ко мне в кофейне вместе с представителями народностей хо пхо, кек, хоккиен, тонгсан, саванг, людьми в капюшонах и малайцами. Я сидел и грезил над шахматной доской о своём извилистом прошлом и туманным будущем. Как же неприятно быть безработным. В возрасте старше двадцати лет, когда ты всё ещё ешь рис, добытый твоими родителями упорным трудом, и по-прежнему укрываешься под крышей дома начинающих уже стареть отца и матери, есть тихая форма страдания,

* RRI – Радио Республики Индонезия.

** Фрэнсис Исидор Эджуорт ( 1845 — 1926) — ирландский британский экономист и статистик, внук изобретателя и политика Ричарда Эджуорта. Был сторонником идеи прогрессивного налогообложения, мотивируя его убывающей предельной полезностью доходов. В честь него названы ящик Эджуорта и налоговый парадокс Эджуорта.

прямо как хронический рак двенадцатиперстной кишки. Я извлёк уроки из разнообразного горького опыта своей жизни, но в безработице почти не имелось никакой мудрости. Безработные борются каждый день с медленно угнетающим их пессимизмом, а время, между тем, уходит, возможностей становится всё меньше, конкуренты – жёстче, уверенность в себе падает, а самооценка снижается как оползень в этой забытой войне. Об этой войне никогда не писали в романах и не снимали о ней фильмов. Сейчас я понимаю, почему безработные часто кажутся потерявшими рассудок. У меня глаза на лоб полезли, когда я прочитал, что в Индонезии число безработных достигло нескольких десятков миллионов! Неужели здесь столько людей страдает? Я уже говорил вам, друзья, что в этой стране ожидать счастья от правительства немного… как бы это сказать… чревато риском.

У меня было множество идей насчёт будущего. Осознавая, что уже слишком поздно становиться игроком в бадминтон – и не важно, почему, я всё ещё мог помечтать о том, чтобы стать учителем, офисным работником в государственном учреждении, диктором на радио, оценщиком в ломбарде, или, может, футбольным тренером, или, по крайней мере, арбитром. Однако все эти идеи исчезали всякий раз, как я делал глоток кофе. В этот момент я почувствовал, что всё ещё каждое утро нахожу себя простым малайским мечтателем.

Так я, нервничая, проводил день за днём. Моей единственной радостью было наступление вечера, когда я заваривал чай или готовил кофе для отца по рецептам, полученным мной в своих странствиях по разным странам. Мы вдвоём сидели молча. Он торжественно нюхал чай и попробовал его на вкус кончиком языка. Магический момент наступил, когда он оторвал лицо от чашки, и маленькое подёргивание его глаза дало мне понять, что чай «Альгамбра» вкуснее вчерашнего «Дарджилинга». Я уже достаточно сообразителен, чтобы «читать» лицо отца. К тому же, мы провели прекрасный день вместе, просто молча.

Ещё одна радость – это появиться в кофейне. Я начал узнавать как личность каждого человека в этом племени. Я знал не только его имя, но и профессию, происхождение. Мне нравилось наблюдать за характерами субэтноса, окружавшего меня. Окружающая среда была для меня своего рода поведенческой лабораторией. У каждого была своя история.

Представители народностей кек, хоккиен или тонгсан в нашей деревне – серьёзные люди, особенно старшее поколение. Они осознают себя иммигрантами и потомков своих тоже воспитывают с менталитетом иммигрантов: дисциплинированными, успешными, суровыми. Их юмор не забавный, а плоский и сухой. Эти люди всегда находятся на крайних полюсах. Если они богаты, то их богатство не знает себе равных, а если бедны, то это значит, что они питаются чуть ли не сырой землёй. Если у них неприятные лица, то уж извините, но лица эти плоские. Если же они красивы – как, например, А Линг, то от их взгляда плавится медь. Точно так же, если они добры, то щедры как никто другой, и раздают всем без разбора; они благородны, будто святые. Несколько китайцев-конфуциан в нашей деревне без колебаний внесли пожертвования малайцам на строительство мечети, а один из них даже сам построил мечеть. Однако если они злодеи, то не просто совершают грабежи, они – воры в законе.

Совсем другое дело – люди в капюшонах-саронгах. Поначалу я полагал, что их суровая жизнь на море лишает их чувства юмора. Но я ошибся в своих предположениях. Им и впрямь нелегко засмеяться. Редко можно увидеть, как они хохочут, как малайцы, но оказывается, у них завораживающее комедийное чутьё.

То, что для них смешно, никому другому и в голову не придёт. Это я называю собственным термином – поверхностной шуткой, спонтанной, незапланированной, невинной, но становящейся смешной не из-за своей комедийной сути, а из-за способа её подачи. Например, они сравнивали лицо своего вождя с головой морского окуня. Это для них было очень смешно, и над этим – над одной и той же вещью – они смеялись целых два года. Или вот ещё случай: из-за того, что у их друзей слишком большая шапочка-копиа*, или от саронга воняет, или кто-то закуривает сигарету обратной стороной. Над этими вещами они могут смеяться месяцами. На самом деле, эти случаи не были смешными, но посмотрите-ка: когда они рассказывают истории, кто угодно будет смеяться. Более того, эти люди в саронгах – счастливые, так как могут радоваться простым вещам.

Неожиданно оказалось, что племя саванг, которые в жизни тоже суровы, и выполняют чёрную работу, которая не под силу другим племенам. «Рыцари» корабельных доков, «герои» токарных мастерских, «принцы», копающие колодцы в каменных карьерах, неквалифицированные рабочие, шьющие мешки, кули-

* Копиа (или печи) – чёрная бархатная шапочка без тульи по виду схожая с турецкой феской, которая является национальным головным убором малайцев. Среди индонезийцев в ходу шапочка-печи.

носильщики в порту, с мрачным видом, твёрдыми чертами лица, крепкими челюстями, оказывается, обладали великолепным чувством юмора.

Днём, после напряжённой работы, они окружали своих пародистов, которые имитировали выступления официальных лиц, увиденных по телевизору, или весело танцевали зажигательные танцы, маскируясь под артистов стиля дангдут, и при этом ещё пели. Они заменяли слова из песен остроумными фразами из собственного языка, чтобы искусить друзей, соблазнить любимых, или тонко намекнуть на начальников. Это были умные шутки, с нюансами иронии, полными признательности к социальным устоям, в том числе к искусству. Среди них мало тех, кто ходил или ходит в школу, но их юмор гуманный, вежливый и образованный.

Юмор у людей хо пхо иной, да и число их невелико. Они происходят от воинов хо пхо – наёмников из материкового Китая, состоявших раньше в сговоре с голландцами. Их юмор несколько странный, психопатичный и несколько опасный. К примеру, они специально держали собак, которым время от времени скармливали чёрных жуков, чтобы они стали такими же свирепыми и злыми, как древнеегипетские фараоны. Если они охотятся на диких лесных кабанов, то сначала кабанов загоняют в клетку, а собак наряжают как гладиаторов и натравляют на кабанов, наряженных как капралы Ост-Индской компании. Кабаны визжали в клетке, а люди хохотали.

Другая форма юмора для субэтноса хо пхо, являющаяся уникальной, это пари. Пари и ставки – их излюбленные шутки. Их ставки всегда безумны. Например, в древности, как говорят, они ставили своих жён в схватках кабанов с собаками. Они делают ставки на нелепые, пустяковые вещи, которые и в голову никому не придут. Например, если президент выступает по телевидению, они делают ставки на то, сколько раз он кашлянет. Они внимательно слушают выступление президента, но их совершенно не волнует его содержание. То, о чём собирается говорить президент, не имеет к ним никакого отношения. Они аккуратно подсчитывали, сколько раз президент кашлянул, и того, кто проиграет, ждёт поистине печальная участь, например, выпить соевый соус, смешанный со спиртным, или съесть сотню самых жгучих зрелых кайенских перцев и не пить после этого в течение суток. Или просто исходя из того, насколько пестрит «красным» цветом табель успеваемости* их ребёнка, они готовы поспорить на то, чтобы очищать кокос одними зубами. Но при этом они всегда джентльмены: если уж поспорили, то всегда будут последовательными. Их ставки согласовываются, когда они держат друг друга за уши, чем отличаются от малайцев. Если те хвастаются тем, что их ставка действительно необычная, а потом проигрывают, и от них потребуют исполнить свой долг, они пропадают невесть куда. Причина всегда в том, что пари было всего лишь «шуткой».

Люди хо пхо любят охотиться и делают ожерелья из сушёных обезьяньих ушей: для них это весело и забавно. Или ради шутки они подсыпают друг другу в напитки различные безумные ингредиенты, чтобы их друг опьянел минимум на двое суток. Ингредиенты же эти – не что иное, как пальмовый сахар, смешанный с дрожжами и небольшим количеством спирта. Увидев, как их друг валится на кровать, они покатываются от смеха.

Недавно Сан Тхонгу из общины хо пхо, мастеру по ремонту шин, пришлось иметь дело с полицией. Чтобы развлечь своих клиентов, Сан Тхонг воткнул конец трубки воздушного компрессора в козу, которая по чистому совпадению проходила мимо его мастерской. Та коза тут же вся раздулась.

Семаун, владелец козы, был серьёзно расстроен, что с его козой так неприлично обошлись. Более того, из-за этого Барбара – так звали ту козу – потеряла аппетит к еде, так как страдала запором, то есть ей было тяжело испражняться. Как говорят, эта болезнь поражает многих молодых руководителей в Джакарте.

Семаун пожаловался на действия Сан Тхонга шерифу Махадиппу за содействием полиции. Шериф Махадип с превеликим трудом пытался разглядеть правонарушение в жестоком обращении с козой. В конце концов конфликт был разрешён по-свойски. Сан Тхонгу велели зачитать публично извинение перед Семауном и конечно, Барбарой, и потребовали пасти Барбару два месяца. С тех пор Семауна стали звать Семаун Барбара, а Сан Тхонга – Сан Тхонг-насос.

Однажды днём в нашу деревню приехала труппа малайского народного театра Дул мулук. Они выступили во дворе национальной школы. Малайцы столпились спереди, чтобы посмотреть представление и радостно

* Имеется в виду, сколько в табеле низких отметок.

смеялись, видя игру комедийного персонажа, который ловко управлялся с факелом. Их смех сопровождался, разумеется, комментариями об одежде комика, о его игре с факелом, о его мелких ошибках. Малайцы очень любят комментировать всё и вся. Люди племени саванг тоже смеялись, особенно когда комик в рифму высмеивал царя. Они шутили, имитируя.

Люди же народностей кек, хоккиен и тонгсан, которые выстроились ровным рядом позади, молчали. Обладая «сухим» чувством юмора, они вообще не могли уловить в этих сценках их забавную суть. По их мнению, мужчины, обсыпанные пудрой ради какого-то зрелища, это ужасно. На самом деле, это не следует делать ни одному мужчине. Неужели нет других занятий? Вот примитивные лентяи!

Группа людей народности хо пхо, которая смотрела представление позади племён кек, хоккиен и тонгсан, также выглядели холодными и отстранёнными, и совсем не улыбались. Но вдруг – увы! – комик допустил какую-то ошибку. Извергнутое им изо рта факельное бензиновое пламя, обожгло его собственное лицо. Он закричал в панике. Малайцы и члены племени саванг одновременно вскочили в ошеломлении, не в состоянии пошевелиться. Они заторможенно уставились на пугающее зрелище. Представители кек, хоккиен и тонгсан стали кричать от страха и то и дело повторяли:

- Ну, что я говорил? Нельзя играть с огнём! Это опасно!

А люди хо пхо, напротив, которые до того молчали и стояли каменными изваяниями, теперь громко захохотали. Для них это была наиболее смешная часть представления. Он попрыгивали от радости, однако они же были единственными, кто подумал о том, чтобы помочь тому бедному комику. Бегая туда-сюда с вёдрами, полными воды, они смеялись.

Глава 22. Молодой рабочий с насосом

Что ж, такова история большинства молодых малайцев. У них всегда ко всему умеренное отношение, так что они где-то посередине между народностями, составляющими меньшинство: кек, хоккиен, тонгсан, хо пхо, саванг и племенем, носящим капюшоны-саронги.

Если малайцы богаты, то им хватит средств, чтобы хоть разок побывать на Святой земле. А бедные, к примеру, всегда ощущают себя везучими, так что среди них никогда не бывает обездоленных. Если они добрые, то вполне сносные, а если плохие – то не более, чем воры-рецидивисты, которые и крадут-то всего одну гроздь бананов, да к тому же незрелых. Если они умны, то значит, смогут найти контору деревенской администрации, а если глупы, то не отличат буквы B от M, и не знают даже, что Пурвакарта и Пурвокерто – не один и тот же город.

Комедия среди малайцев, живущих во внутренних районах нашей страны, одновременно носит искусственный и политический характер, поэтому одной из их классических форм юмора является хвастовство. Они очень часто хвастаются тем? что знакомы со всеми важными людьми, и что все артисты – их закадычные приятели, и какой-нибудь министр Х – их родственник. Фактически потому, что они живут по соседству с зятем того самого министра, или их куры с петухами однажды спаривались. Даже сам министр не признаёт, что его упрямец-зять вообще является его родственником. Надежда хвастуна, конечно, на то, что его будут уважать за то, что он знается со многими чиновниками. Вот что я подразумеваю под искусственным – фальшивым – юмором, а также политическим юмором.

Однако пустой болтовни в кафе или на званом обеде всегда кажется меньше, пока не придёт хвастун. Хвастун даже всегда специально берёт себе кофе и пирог хок ло пан, и после этого он уже воспринимается как должное. Такое хвастовство – прошу прощения – и впрямь кажется безумством. Например, когда хвастун рассказывает, как рыбачил неводом размером двести локтей*. Сто локтей невода – в реке, тогда как конец – ещё сто локтей – он оставил лежать поперёк берега.

- С невода в реке я поймал сома-валлаго размером не меньше моего бедра! – безрассудно похвастался он. – А концом невода, что был на берегу, я поймал карликового оленя.

Всё кафе расхохоталось. Раздались бурные аплодисменты. Но и остальные хвастуны не желали сдаваться.

- Пак Чик, на том месте, где ты ставил свой невод, я нырял на прошлой неделе, – серьёзно заявил другой. – И на дне реки я обнаружил термос. Ах, когда я открыл тот термос, там внутри оказалась горячая вода, и я приготовил себе кофе на той воде.

Последовал ещё более громкий взрыв смеха, чем тот, что сопровождал первого хвастуна, рассказавшего про невод. Вот как реагируют на всякие безумные выдумки. Посетители кафе то и дело «разжигали пламя» обоих хвастунов, фактически были даже готовы объединить усилия и дать им ещё несколько чашек кофе и пирогов хок ло пан, чтобы они задержались ещё.

Удивительно, но всем было известно, что это только хвастовство. Все понимали, что этих событий никогда не было на самом деле. Но при этом никто не чувствовал себя обманутым, обиженным, интеллектуально униженным, приниженным или оскорблённым, и никто не пытался представить этим хвастунам и всем присутствующим более логичную картину.

Я часто думаю об этом феномене. Наконец я нашёл ответ. То, чем восхищаются, и то, над чем смеются посетители кафе, на самом деле не выдумка хвастунов, а скорее, его воображение, так что можно подумать, например, о том, что возможно поставить невод в реку и на берег, или найти на дне термос. Феномен хвастовства помог мне лучше понять свой народ. Воображение – одна из сущностей природы малайцев. Они смеются над горькой судьбой, так что на земле малайцев нелегко быть хвастуном. Нужно быть креативным и изобретательным. Хвастовство – важная неформальная позиция. Обычно у хвастунов есть один

* 1 локоть – примерно 45 см.

общий навык, а именно: превосходство в сочинении шуточных частушек-пантунов. На его услуги всегда есть спрос во время свадьбы – со стороны друзей жениха – для церемонии «борьбы за дверь». Мастер шутовской частушки со стороны жениха состязается в этом искусстве со своим соперником – со стороны невесты, и если он выиграет, то новобрачная сможет выйти из двери. Вот почему, когда наступает сезон свадеб в августе-сентябре перед сезоном дождей, хвастуны мирно ликуют.

Самый первоклассный хвастун – не кто иной, как Зайнул Арифин. Зайнул, обладающий крепким телом, типичным для кули, а лицо его – лицо простодушного, но много задолжавшего человека. Он как раз был таким первоклассным хвастуном. Если бы проводилась Олимпиада по хвастовству, то он бы наверняка её выиграл.

Хвастовство Зайнула было невероятным. Например, он рассказывал о своём выдающемся умении носиться на мотоцикле. Он на полном серьёзе говорил, что когда он повернул на знаменитом изгибе Будинг, то услышал как будто из ниоткуда свистящий звук. По-видимому, он на миг остановился и глубоко затянулся сигаретой.

- Этот свист исходил из моих собственных ноздрей! Настолько быстрым был мой мотоцикл!

Толпа, окружавшая его, тотчас же разразилась аплодисментами.

- Сто восемьдесят километров в час! Моя скорость – сто восемьдесят километров в час, если хотите знать!

Люди в изумлении защёлкали языком.

- Спидометр моего мотоцикла даже не мог справиться с вращением! Я даже руку вывихнул, так как слишком долго максимально выжимал газ.

На самом деле, друзья, его мотоцикл – не что иное, как Suzuki 1968 года выпуска с цистерной для плодов хлебного дерева, с капота которого при сильнейшем нажатии на педаль газа брызнет ржавый порошок, а его обшивка около ключа зажигания, сигнальная фара, спидометр, в котором больше не было стрелки, сиденье, и даже бензобак могли отпасть один за другим.

В другой раз он похвастался тем, что встретился с самим Ромой Ирамой. Как такое возможно? Если бы Рома Ирама хоть раз побывал в Танджонг Пандане, я бы это обязательно знал! Самым же ужасным было то, что он хвастался боевым вертолётом ВВС индонезийской национальной армии.

Зайнул, в то время ещё молодой рабочий с распылителем-насосом Государственной Оловянной Компании, находился как-то ночью на дежурстве. Внезапно рано утром его и ещё четверых товарищей по команде удивил низко и неустойчиво летящий над землёй вертолёт вблизи их шахты. В этом боевом вертолёте Puma индонезийских ВВС явно случилась какая-то техническая поломка, и ему пришлось совершить тут же экстренную посадку. Красный свет был сигналом опасности, и единственная фара на передней части вертолёта сфокусировалась на Зайнуле и его товарищах.

Команда рабочих поняла, что имел в виду пилот вертолёта. Они немедленно зажгли факелы и стали подавать сигналы, указывая на участок земли – сухую глинистую равнину, где мог приземлиться вертолёт. Вертолёт благополучно приземлился. Этот инцидент с вертолётом произошёл в действительности, и вертолёт уцелел в итоге, но версия Зейнула имела отличие.

В кафе «Колышущаяся кокосовая пальма» он хвастался:

- Было два часа ночи – черно, хоть глаз выколи! – сказал он с напряжённым лицом. – 30-я ночь!

«30-я ночь» – всерьёз означает, что было очень темно. Это малайское выражение для обозначения самой насыщенной темнотой части ночи, если луны в последний, 30-й день, нет на небе.

- Этот вертолёт кружил передо мной, его хвост дымился, так как его только что подбила управляемая ракета с подводной лодки, что нырнула в соседнюю страну! Моя подводная лодка спряталась в устье!

Присутствующие слушали его, затаив дыхание.

- Пятнадцать вражеских истребителей F-16 ревели в поисках того вертолёта! Ах, я ошибся: их было не пятнадцать, а двадцать шесть! Ужасающий звук! Они то и дело пускали ракеты, и земля ходила ходуном!

Публика собралась вокруг столика Зейнула.

- Были ещё парашютисты и водолазы.

Зейнула окружало всё больше и больше посетителей кафе: они оставили свой кофе и даже шахматные доски, на которых был почти шах и мат.

- Ситуация была очень серьёзная!

На лицах посетителей была написана тревога. Они спрашивали, каково было в тот момент состояние самого Зайнула и четырёх товарищей из его команды – молодых рабочих с опрыскивателями-насосами.

- Я был единственный, кто всё ещё твёрдо стоял на ногах! Раджаб, Джум, Джемали, Махтира – все унеслись оттуда со страха и лежали ничком в канаве.

Зайнул рассказывал всё это, таращась вправо-влево, словно там находился кто-то из его коллег. Но после этого присутствующие не выдержали.

- Вертолёт всё больше путался. Он вращался, потеряв рассудок, почти падал. Хвост его был объят огнём, а лопасти неудержимо свистели.

История становилась всё напряжённее. Кто-то придвинул Зайнулу чашку кофе: того переполнял энтузиазм.

- Внезапно пилот выглянул из иллюминатора и – о боже! – оказалось, что это «красные береты» индонезийской армии, нашей собственной страны!

Публика заревела, сжигаемая патриотическим духом.

- Тот пилот крикнул мне: «Эээйй, ты там, помогите нам, пожалуйстаааа! Мы хотим приземлиться, этот вертолёт вот-вот взорвётсяяяяя!»

Присутствующие напряглись, раскрыв рты.

- Прожектор с носа вертолёта наверняка можно использовать для спасения наших войск!

- А ты-то, ты что делал, Нул? – почти в унисон спросили присутствующие.

Они были обеспокоены, так как хотели защитить пилотов индонезийских ВВС. Зайнул сразу же встал, сделав движение, напоминающее ухмылку лошади: скривил лицо, обнажив свои жёлтые зубы.

- Вот что я сделал, чтобы спасти тот боевой вертолёт!

- Что ты имеешь в виду, Нул?

- Когда тот вертолёт осветил меня, я сквозь зубы, сияющие в свете прожекторов, подал им сигнал SOS из азбуки Морзе, чтобы дать им инструкцию аварийной посадки!

Зайнул объяснил им, что имеет в виду, раскрыв губы как лошадь, жующая траву. Зрители на мгновение были ошеломлены…, а затем прогремел гром аплодисментов. Свистом они салютовали Зайнулу.

- Наконец наши солдаты были спасены, не меньше того!

- Нул, а я и не подозревал, что ты настолько умён! Тебе бы стоило в то время вступить в ряды скаутов! – похвалил его Шарифуддин, владелец кафе «Колышущаяся кокосовая пальма».

После Зайнул рассказал, что благодаря его героическим действиям его вскоре пригласят в штаб ВВС Индонезии и в министерство здравоохранения, чтобы вручить ему звезду почёта в одном из зданий в парке Исмаила Марзуки в Джакарте.

Посетители кафе один за другим благоговейно приветствовали его. Некоторые растроганно обняли его. лицо Зайнула побледнело от волнения, а грудь то вздымалась, то опускалась.

Глава 23. Президент

Инцидент с посадкой вертолёта индонезийских ВВС с помощью всего лишь дёсен Зайнула и вправду прославил его имя, после чего он стал зваться Зайнул Вертолёт. Зайнулом восхищались из-за масштабов его воображения, которое было способно связать воедино технические подробности истории с повреждённым вертолётом с эпизодом ожесточённой битвы индонезийской национальной армии с соседним государством. Однако несмотря на всё своё великолепие, Зайнул не решался связываться со мной. С другими людьми он ещё мог тараторить. На его месте, сидя там, я бы молчал в тряпочку на тысяче языков. Как вообще такое возможно?

История такова:

Видимо, Зайнул и впрямь проявлял настоящий талант к хвастовству ещё с юных лет. В то время я и другие дети вместе с родителями сидели на скамейках в очереди в больнице Мангар, ожидая, когда нам снимут первые повязки спустя три дня после обрезания. Зайнул, сидевший рядом со мной, начал хвастаться:

- Икал, ты видишь это? – спросил он, похлопывая по плечу своего отца.

Его отец был сотрудником управления рыболовства кабупатена Белитонга.

- Мой отец так же силён, как Геракл!

Его отец просто молча читал газету. Господин Зайнул и впрямь был очень коренастым. Но мне было всё равно.

- На прошлой неделе, – начал он, ворча, – начальник моего отца, глава управления рыболовства, упал в пруд. Плавать он не умеет. Мой отец спас его. Он поднял его всего лишь одной рукой.

Он снова похлопал рукой по твёрдому, как железо, предплечью отца.

Я снова не отреагировал. Мне-то что? Я проигнорировал его. Зайнул пришёл в раздражение.

- Твой отец наверняка не может поднять кого-то всего лишь одной рукой.

Я вздрогнул, но мне было по-прежнему всё равно.

- Твой отец не так силён, как мой.

У меня аж уши покраснели от жара.

- Что ты сказал?

- Я сказал, что мой отец смог поднять одной рукой начальника управления рыболовства Белитонга. Мой отец сильнее твоего!

Вот уже и впрямь хам.

- Мой отец может поднять одной рукой и самого бупати* Белитонга, знаешь! Начальника начальника твоего отца!

Зайнул не сдавался. Голос его звучал его громче.

- Мой отец может даже поднять одной рукой начальника управления рыболовства всего региона Южная Суматра!

Спор разгорался. Все присутствующие в комнате ожидания смотрели на нас. Лицо моего отца было перекошенным и смущённым, что означало: «Хватит уже, парень. Не поднимай ты такой шум из-за этого!»

* Бупати – глава кабупатена, провинции в Индонезии. Также регент в прошлом.

Но когда дело доходит до моего отца, я не желаю сдаваться. Я тоже повысил голос, хотя если я кричу, у меня болит пах.

- А мой отец может поднять губернатора всей Южной Суматры!

Зайнул не уступал в тактике:

- Мой отец может поднять самого министра рыболовства! Он может даже уволить министра!

Я заметил, как мой отец закрыл лицо. Публика в комнате ожидания напряглась, услышав наш спор. Зайнул был загнан в угол, но мозги у него работали.

- Мой отец может поднять главу парламента Индонезии! – не сбавляя темпа, тут же ответил он.

- А мой отец может поднять президента Республики Индонезия одновременно с твоими отцом и матерью!

Зайнул ненадолго замолчал. Зрители аплодировали мне, а некоторые хихикали. Отец трижды подул мне на макушку. Но его лицо не могло скрыть радости. У Зайнула же между тем закончились уловки. Возможно, он знал, что в то время президент был самым высокопоставленным руководителем, выше которого только небо. Даже глава парламента – Народного консультативного конгресса – мог быть смещён президентом.

Меня вызвали, чтобы снять повязку после обрезания. Отец взял меня за руку. Путь мой до носилок был неустойчивым. Я всё ещё был раздражён. Обращаясь снова к Зайнулу, я крикнул:

- Используй левую руку!

Аудитория радостно воскликнула. У меня болел пах. Отец трижды подул мне на макушку.

Глава 24. Сорокалетняя верность

В течение недель я искал информацию, спрашивал повсюду, сгорая от любопытства, как же могло произойти, что мой дальний родственник Арай вдруг стал таким красивым. В конце концов ответ я получил у матери.

- Всё это из-за письма, – прошептала мать.

Арай, находившийся поблизости, ухмыльнулся.

Письмо усмирило моё любопытство, и тайна исчезла. Всё дело было в Закийе Нурмале бинти Берахим Матарум, которая сразу пришла мне в голову. Должно быть, всё это как-то связано с этой нервной женщиной. Интересно, что случилось? Видимо, спустя несколько недель после того, как его отправили из Сорбонны домой из-за бронхиальной астмы, Закийя послала Араю письмо. То письмо было передано ему через тётю Закийи месяц назад. Содержание его было весьма кратким: после тщательного обдумывания того и этого Закийя дала Араю возможность забрать её из аэропорта в Танджонг Пандане. Закийя возвращалась в родную деревню навестить родителей.

Ещё любопытным меня делает сейчас то, это как Закийя, чьё сердце всегда было закрыто так же плотно, как Форт Нокс, которая никогда и слова ласкового не говорила Араю, кроме суровых отказов, могла отправить ему подобное письмо? В сердце моё прокралось тонкое предчувствие, которое я даже не мог объяснить. Всё оказалось слишком просто. Очевидно, в течение многих лет тётя Закийи – сестра её матери – втихую шпионила за поведением Арая. У малайцев на самом деле есть старый обычай внимательно следить за будущим зятем. Возможно, из этого обычая появился даже такой термин – «малайская разведка». После семи лет пристального наблюдения за Араем он был признан достойным благосклонности. Из этого события можно вывести моральный урок номер шестнадцать, а именно: требуется не менее семи лет расследования, чтобы понять, что мужчина – не засранец.

После получения того письма Арай – по рассказам моей матери – часто посмеивался без всякой видимой причины. Его энтузиазм бил через край, а процесс выздоровления проходил очень быстро.

- Он улыбается даже во время сна, – удивлённо сказала моя мать.

Однако для меня тут не было ничего удивительного, ведь я точно знал, какое значение имеет Закийя Нурмала для Арая. Он ни разу, никогда не обращал внимание на любую другую женщину. С тех пор, как он познакомился с Закийей в первом классе средней школы, несмотря на то, что не было ни единого проблеска надежды, Арай никогда не отступал, ибо он был первоклассным мечтателем.

Я наблюдал за Араем, который в этот момент читал Коран: он читал и улыбался, а я думал, что он стал по-настоящему красивым не потому, что изменилась анатомия его лица, а потому, что от него самого теперь шла другая аура. Эта аура может сделать красивым кого угодно. Друзья, то был свет любви. Сейчас последует множество теорий.

- Знаешь что, Икал? Женщинам нужно знать, что мы, мужчины, не так легко теряем разум – это на них производит наибольшее впечатление, – он произнёс это тоном умудрённого опытом человека. – Если мы, мужчины, будем выглядеть так, как будто мы легко впадаем в ступор, то они нас просто вышвырнут! Это же просто, парень!

В сердце у меня поднялась досада, когда я это услышал.

- Это определённо и точно! Без всяких сомнений! Это те качества, которые жаждут видеть в нас женщины!

У меня было такое чувство, что захотелось бросить его в пепельницу, словно окурок.

- Смотри, – сказало мне сердце. – Неужели он уже забыл: десятки раз он просто лишался сил в присутствии Закийи. Теперь есть некоторая надежда исключительно благодаря рекомендации тёти Закийи – этой «малайской разведки», а не из-за всей этой ерунды. Погляди-ка на своего родственника в действии на следующей неделе в Танджонг Пандане.

Арай закончил свой доклад, поглаживая письмо Закийи, которое он аккуратно прислонил к вазе с цветами. С тех пор, как Арай получил это письмо, он, никогда до того не любивший цветов, вдруг стал чуть ли не флористом. Эту вазу он наполнял разнообразными цветами каждый день – одними днём, другими – вечером. Утром это обычно гибискус…вечером – что-нибудь из семейства Орхидные. Его новое хобби – сочетать по цвету цветы в вазе с голубым цветом конверта с письмом Закийи. Друзья, иногда между безумием и любовью нет чёткой разницы.

Ночью Арай спит, точно живой сом на сковороде. У меня заболела голова от его разговоров о том, что ему надеть на встречу с ней чуть позже. Так что я нервничаю, так как это ещё только встреча в аэропорту, не официальное предложение руки и сердца. И кто знает, как обстоят реальные дела? Закийя была недовольна и даже отругала нас, когда мы ни свет, ни заря позвонили ей из Эстонии. Остальное она может вылить на нас в аэропорту Танджонг Пандана чуть позже. Я пытаюсь напомнить Араю, чтобы он не слишком перевозбуждался. У меня не хватит духу, если он снова проглотит горькую обиду. Тем более, что предложения в письме Закийи ясно указывали на то, что её терзают сомнения. Могло произойти всё, что угодно, ведь её характер непредсказуем. Я много повидал плохих последствий любви и не хочу нанести удар по нежному сердцу моего дальнего родственника. Из-за моего предупреждения Араю целую неделю не хотелось есть и разговаривать со мной, и я проклинал себя за эти слова. Однако, чтобы иметь дело с этой горячей головой, и впрямь нужно быть умственно готовым и запастись кое-какими уловками. Я предложил Араю наведаться к одному учителю любви ради пары слов, – разумеется, к Банг Зайтуну.

Когда мы прибыли домой к Банг Зайтуну, там была совершенно иная атмосфера. Раньше этот дом напоминал гарем на полуострове: туда-сюда расхаживали женщины, раздавались малайские ритмы, дул свежий ветерок, ароматы, матрасы, тарелки, ленты и разноцветные занавески, стулья на помосте, блестящие столы, скользкие пластиковые ковры и звенящие бокалы. Этот дом настолько переполняла любовь всех его четырёх жён, что лилась через край. И потому, что по всей видимости, эту любовь больше нельзя было контролировать, она в конечном итоге испарилась. Теперь всё было пусто. Дом без женщин – всё равно что необитаемый дом. Полудикие деревенские куры забирались в дом на сваях, полностью игнорируемые Банг Зайтуном. Дух Банг Зайтуна был сломлен, так как его душа страдала. Огонь, тлевший внутри него, ныне потух. Ему даже не было дел до кур, вторгшихся в его дом, чтобы прогнать их. Его дом отныне контролировали эти птицы.

Я лично любитель животных, но кур ненавижу по-настоящему, ведь эти птицы такие наглые! Если их и отогнать метлой, они всё же найдут возможность извиваться между ножек стола с целью собрать все силы и выбрать подходящий момент разбрызгать свой помёт по дому. После этого они, громко кудахча, вылетают через окно, словно издеваясь: «Вот, на тебе, скупой хозяин!»

Я знал, что куры никогда не выступают в цирке, так как эту птицу вообще невозможно чему-нибудь обучить. Она глупая и упрямая. Самки обладают просто необычайной, слепой ревностью, и к тому же повинны в кровосмесительных преступлениях, которые неподвластны закону, а самцы любят покрасоваться, так что они не кто иные, как эксгибиционисты. Что ещё хуже – после того, как он овладеет такой вот самкой, он начинает паниковать, возможно, чтобы подчеркнуть: он не собирается жениться на ней. Все образцы зла – в курах, вот почему ни в одной истории о пророках в какой бы то ни было религии кур никогда не было. Если бы они умели считать, то наверняка бы проиграли в любой азартной игре.

Куры в доме Банг Зайтуна были очень шумными. Одни квохтали, другие кудахтали, третьи хаотично дрались. За толстыми самками, расхаживающими туда-сюда, трясущими бёдрами и ворчащими, следовал выводок из десятков детей и внуков, быстро клюющими рисовые зёрна. Некоторые взлетали на шкаф, где снесли яйца. Были и такие, что восседали на перекладине на коньке крыши, а также такие, что без зазрения совести занимались спариванием на глазах у присутствующих! Представьте себе! Как неприлично! Все куриные семейства в доме Банг Зайтуна были счастливы и совершенно не сочувствовали хозяину дома. Отсюда я заключаю моральный урок номер семнадцать: если вы планируете жить полигамно, никогда не заводите кур!

Мы поведали Банг Зайтуну о плане встретить Закийю в аэропорту и о тактике отношений с наполовину сомневающимися женщинами. Банг Зайтун был ошеломлён. Ему взгрустнулось, так как он вспомнил об истории своей неудавшейся любви и о бегстве своих жён. Глаза его прослезились, но тем не менее:

- Хи… Хи… Хи… – засверкал он своими зубными протезами из белого золота. – Я мало чем могу тут помочь тебе, парень.

Он смиренно вздохнул.

- Ну так как, Банг?

Банг Зайтун поглядел куда-то вдаль и несколько раз издал стон.

- Во всяком случае, суть такова.

Он ушёл в свои мысли, извлекая мудрый урок из неудачного опыта.

- Если ты встретишься с Закийей, не нужно много слов, парень. Не нужно много действий. И цветы нести не нужно. Тебе будет достаточно показать ей своё лицо, показать, что ты готов кормить её с ложечки, если она заболеет, готов относить её на руках в ванную, если она станет дряхлой и не сможет ходить сама, что ты всем сердцем готов говорить ей, насколько она красива, даже если её лицо сморщится как лимон, и ты готов быть с ней рядом всегда и везде, даже по прошествии сорока лет…

Друзья, посреди шума спаривающихся кур и петухов я был поражён, услышав всё это. Это был самый великий любовный совет, который я когда-либо слышал в своей жизни. Арай крепко пожал руку Банг Зайтуну. Банг Зайтуну навернулись на глаза горькие слёзы.

Глава 25. Им не требуется стоматолог

Ночь темна, свистит ветер, бьёт молния. Захватывающее зрелище. Собаки китайцев протяжно завывают, приветствуя призраков, ходящих на цыпочках по конькам крыш. Все плотно закрыли дома. Страшно. Ночью зомби встают из могил. Я содрогнулся, услышав длинный вой собак в сторону моего дома. Чем он был длиннее, тем становился чётче.

Демон, кунтиланак, дракула, должно быть, уже проникли во двор. Послышался громкий стук в дверь. У меня было такое ощущение, будто хочется в туалет. Мы с Араем не решались подойти. Дверная ручка резко повернулась: там маячил чёрный силуэт. Верно, то был Дракула.

- Староста Кармун!

У меня чуть сердце не выскочило из груди.

Он хлопнул дверью и ворвался внутрь, и без лишних слов выплеснул:

- Куда это вы собираетесь с такими лицами, ребята? Это и впрямь позор!

- Что случилось, староста Кармун?

- Не стыдно тебе, парень? Ты уже слышал о новом стоматологе? Вот ведь хамство!

Доктор Буди Ардиас Танувиджайя всегда просыпалась ещё до зари. Они поливала свои любимые пеперомии, выстроившиеся в ряд на веранде её ведомственного дома, затем подрезала побеги дуранты, чтобы всегда поддерживать её в форме лебедя.

В семь утра она уже была аккуратной, сияющее красивой, ароматной, пылкой и выглядела очень образованной в белом халате. Она направилась в свою клинику. Как и в первый день, когда она приступила к обязанностям, и вплоть до сегодняшнего дня она ходила взад-вперёд перед клиникой, словно потеряла ключи. Это она проделывала каждое утро. А устав ходить туда-сюда, она попивала чай, принося себе чашку сладкого чая и усаживаясь с ней на длинную больничную скамью, где вообще-то должны были ждать пациенты. Сидя там в одиночестве, она пыталась успокоиться, но нервозность всё равно отражалась в этих забавных глазах «маленького ребёнка».

Чай её закончился. Она вошла в клинику, царапая мелкие рабочие инструменты, подула на них и в который уже раз протёрла. Затем она подмела полы в клинике, хотя полы не были грязными, так как ни один пациент ещё ни разу сюда не заходил.

Затем доктор Диас снова заваривает чай. Так происходит каждый день уже целый месяц. Жаль доктора Диас: её приветствие было великолепным, поднимающим дух, однако реакция на неё общества была приглушённой.

На самом деле в помощь доктору Диас отрядили медсестру. Но из-за отсутствия пациентов доктор Диас попросила медсестру помогать лучше в поликлинике. Итак, доктор Диас ждала в одиночестве пациентов, которые так и не являлись. Время от времени я навещаю доктора Диас и беседую с ней. Собственно говоря, я слежу за ней. От неё я узнал одну вещь: женщины не всегда такие, какими кажутся. И мотивы у них сложны, как лабиринт. Я спросил её, почему она решила уйти от заманчивых будущих обещаний в большом городе, изолировать себя, на что последовал краткий, но «крылатый» ответ:

- Жизнь, которую следует отдавать другим, – очаровательна, это всё равно что превращать простые слова в стихи, – сказала она спокойно.

С того дня в любой момент времени её ответ таинственным образом проникает в моё сердце, где гудит, не в состоянии выбраться наружу.

По иронии судьбы, перед клиникой доктора Диас стоял дом зубного шамана Лим Сионг Пута, или просто А Пута, и на его двери висела угрожающая вывеска:

Вот что я вам скажу: никогда не стучите по двери этого дома с двух до четырёх часов, потому что А Пут хочет спать! По зубным делам можно приходить с семи часов.

А Пут

Представьте себе этого легендарного А Пута. Та вывеска стояла там с 50-х годов. Люди приходили каждый день, чтобы лечить у него свои зубы. Один раз даже был кто-то из Плинью, остров Бангка, как я уже говорил вам раньше, друзья. Этот старик из народа хоккиен признавался, что слышал тайный голос феи из корчаги. С тех пор он лечил зубы, используя только гвозди, блоки и молоток.

А Пут диагностирует проблему с зубами с помощью кончика гвоздя на балке, которая представляет собой в его воображении человеческую глотку. Он водит кончиком гвоздя по ней в поисках больного зуба, и если пациент кивает от того, что тоже – в своём воображении, конечно, – ощущает трение кончика того гвоздя о зубы, А Пут крепко ударяет молотком по шляпке гвоздя. И зубная боль утихает без необходимости открывать рот и даже малейшего прикосновения А Пута. Таинственным и магическим образом.

В три часа дня доктор Диас возвращается к своим пеперомиям, выпалывает сорняки вокруг деревьев, а если сорняков больше нет, она просто долго стоит и смотрит. Иногда она видит, как деревенские жители стекаются толпами в общественную поликлинику или выстраиваются очередями у дверей дома А Пута, но никто не заворачивает в её зубную клинику. Она с грустью смотрит на них.

Как же она скучала по взаимодействию с пациентами! Он врач, и душа её звала исцелять людей, говорить с пациентами об их недугах, быть тронутой их выздоровлением. Ей хотелось почувствовать настоящую практику, работать с самыми разными случаями. Она хотела проявить себя ради себя самой и своей семьи. Ей нравились вызовы, перемены, она была готова к трудной работе. Но для неё было совершенной неожиданностью столкнуться здесь с такой вот реальностью. Ей и в голову никогда не приходило, что её авторитет поколеблет какой-то зубной шаман, который и читать-то не умеет. Но никого не интересовали кипящие в её голове страсти и знания. Эта женщина-дракон грустно склонила голову, изо всех сил стараясь сдержать слёзы.

Разумеется, старосте Кармуну не понравилось такое развитие событий. Но я-то понимаю, что произошло. Одной из нерушимых черт характера малайцев в Индонезии, понятных мне, является их скептицизм: они не легко верят во что бы то ни было и сильно подвержены тенденции не стремиться к переменам. Им очень комфортно в повседневной рутине, и я даже подозреваю, что многие среди них наслаждаются своей бедностью, им нравится отмечать свою глупость. Например, у участников предвыборной кампании нередко кружится голова из-за малайцев: дай им в подарок футболку, они готовы получить любую, с изображением любой партии. Они готовы получить в дар всё: козу, тунца, невод, волейбольный мяч – они всё примут, только потом не ждите, что они с лёгкостью поменяют партию, и всё потому, что даже если у участников кампании пойдёт пена изо рта, они в это не поверят.

В том, что связано со стоматологией, есть ещё один факт: для малайцев-жителей внутренних районов страны рот – так же, как и пах – сугубо интимное дело. Этим деревенщинам не верится, что можно показывать свой рот совершенно незнакомому, чужому человеку, а раз А Пут лечит зубы без необходимости для пациента открывать рот, то А Пут для них – оптимальный выбор. Староста Кармун в отчаянии в конце концов попытался решить эту проблему тем, что пригласил доктора Диас пропагандировать поддержание здоровья зубов.

В деревне Бира было уже назначено место и время встречи, однако никто не явился. Староста Кармун не на шутку рассвирепел. Новости о пропагандистской встрече распространялись быстро, но и сопротивление тоже нарастало. В деревне Лимбонг приглашение также не получило отклика. Каждый раз, как староста Кармун пересекал границы поселения племени саванг, члены племени быстренько строились вдоль обочины дороги аккуратными шеренгами, а затем скалили свои зубы как лошади, словно собираясь фотографироваться. Тем самым они имели в виду, что их зубы – хоть они и жёлтые, и не особо чистые, – зато сильные и здоровые, и стоматолог им не требуется.

Глава 26. Нервная женщина

Сегодня Арай счастлив. На нём рубашка с длинными рукавами и коричневые брюки – сшито специально для встречи Закийи в аэропорту. Эту одежду ему передал портной, а он с честью повесил её в комнате. Все три последние ночи до приезда Закийи у меня голова шла кругом. Арай же вообще не мог уснуть. Лишь на миг он задремал в каком-то бреду. Он часто вдруг вскакивал весь в поту, со вздымающейся грудью. Он сказал, что ему приснился кошмар: самолёт, который уже собирался приземляться, вдруг схватил и проглотил огромный таракан. До чего ужасно! Слепая любовь превратилась в галлюцинацию – это безумие номер двадцать два.

Однако чаще всего Арай просыпался посреди ночи и потом долго стоял перед зеркалом. Я же из-под одеяла подглядывал за ним. Он смотрел на себя: серьёзный, холодный и величавый. Иногда у него такое выражение лица, будто ему всё равно, но он в предвкушении, иногда наивный, и в то же время надеющийся. То он хмурится, умоляя пожалеть его, а то безудержно извивается. Мне известно, что он тренируется, чтобы показать своё лицо – так, как ему предложил Банг Зайтун. Арай очень старается, но нервничает, так как не может сделать то, о чём ему говорил Банг Зайтун, ведь и впрямь нелегко показать своё красивое лицо такой женщине. Накануне встречи с ней Арай не спал ни минуты. Ещё не рассвело, как мы отправились в Танджонг Пандан. Когда мы прибыли на новаторский аэродром Булух Тумбанг в Танджонг Пандане, там не было ни души. Вороты ещё были закрыты, а сотрудники аэропорта тоже ещё не приехали.

Солнце вставало, хотя ещё было раннее утро и всё уже кипело. Сначала я предложил Араю позавтракать, однако напряжённое выражение на его лице говорило, что он потерял аппетит ко всему, кроме той женщины, что выйдет из зоны выдачи багажа в пятидесяти метрах от него. Самолёт должен приземлиться в девять часов утра.

Арай стоял прямо под флагштоком аэропорта. Взгляд его не отрывался от проёма дверей зоны выдачи багажа. Я же укрылся под сенью ятрофы, примерно в двадцати метрах от Арая, ожидая в подвешенном состоянии того чудесного события в любовной драме Закийи Нурмалы и Арая. Кроме того, мой дальний родственник поклялся мне, что проявит себя в действии.

Солнце пекло ещё сильнее, а Арай стоял, как вкопанный. Пот капал с его бледного от бессонницы лба, моча ворот новой рубашки. Волосы, залитые чрезмерном количеством зелёного геля для укладки – Tancho – промокли насквозь. И вот наконец послышался рёв винта самолёта. Арай выпрямился ещё больше. Самолёт приземлился. Пассажиры рассеялись, встречающие пошли им навстречу. Через некоторое время я увидел спотыкающуюся женщину, вышедшую из зоны выдачи багажа с огромными чемоданами. И хоть её осанка изменилась, а сама она стала выше, несомненно, я узнал её стильный хиджаб и красоту. Это была не кто иная, как единственная (и нервная) женщина: Закийя Нурмала бинти Берахим Матарум.

- Арай! Арай! – закричал я, имея в виду, чтобы он проявил себя как джентльмен, чтобы решить проблему Закийи с огромными чемоданами.

Однако Арай замер камнем, как проклятый Малин Кунданг из сказки. Лицо его застыло, я и не мог разобрать, что он имеет в виду.

Закийя в усталости остановилась. Она была удивлена, почему Арай не подошёл поприветствовать её и помочь с чемоданами. На глазах Закийи Арай ещё больше выпрямился, так что сам был похож теперь на флагшток. А я сразу догадался, что произошло. У Арая был страх сцены, так как эта свирепая женщина уже не раз решительно и без всякой жалости унижала его в ментальном плане. Его застывшее, искривлённое лицо выражало нежелание, чтобы с ним поступали так же несправедливо и на этот раз. Он устал быть отвергаемым, теперь ему хотелось чего-то нового. Думаю, что такой подход Арая можно было назвать механизмом выживания.

- Арай! Ну и где же твоё обещание проявить себя в действии?! – упрекнул я его.

Но Арай застыл и стоял как дурак. Закийя нахмурилась и начинала сердиться. Ситуация стала критической.

Ну что ж, друзья, я всегда становился козлом отпущения. Вынужденно я приблизился к Закийе. Не говоря лишних слов, эта красавица с досадой повесила мне на левое и правое плечо свои тяжёлые сумки вдобавок к двум чемоданам, которые сразу же вручила мне. Большой полиэтиленовый пакет, который без всякого предупреждения оказался тяжеленным, перекочевал мне в руки. Я даже стал пошатываться. Закийя кинулась к Араю. Я съёжился при мысли о судьбе своего родственника. Прекрасное впечатление от письма о встрече пропало. Должно быть, Арай получил нагоняй от Закийи – в 87-й раз. Закийя приблизилась. Арай выпрямился ещё больше – прямо как инспектор, готовый принять доклад командующего церемонией. Я же не смел подойти ближе, стоя на достаточно почтительном расстоянии, дабы избежать последствий ожесточённого боя.

Закийя на глазах Арая разозлилась. Но Арай всё так же молчал, время от времени кривовато улыбаясь, что означало, должно быть, что он в этот момент демонстрирует на лице выражение сорокалетней верности, как его научил Банг Зайтун. Однако потом атмосфера изменилась. Не знаю даже, что произошло. Это было перемирие. Арай и Закийя улыбались.

Арай подбежал ко мне, схватил все сумки Закийи с моих плеч и поволок их. Ему было легко, хотя все эти вещи были невероятно тяжёлыми. Одни только два чемодана весили не менее пятидесяти килограммов. Арай не хотел, чтобы ему помогали. Оба чемодана он понёс на голове, придерживая правой рукой. Через каждое плечо перебросил по две больших сумки, а в левой руке нёс полиэтиленовый пакет. Он напоминал торговца тканями, за которым гонится сотрудник службы безопасности и правопорядка, и проворно прошёл через обширную парковку, – как будто в тех сумках был лёгкий хлопок. Закийя же весело хихикала, видя такой энтузиазм у Арая. У меня это не укладывалось в голове: как такой высокий, худой, и к тому же больной человек, как Арай, мог нести такой груз?

Друзья, если вы всё ещё этого не поняли, то именно это и имеют в виду под силой любви. В углу парковки поджидала машина с водителем-халтурщиком. Но там было всего два свободных места.

- Тонто, тебе просто придётся остаться, нет свободного места.

Я аж подавился. Моя деревня была очень далеко. Это означало, что я смогу вернуться только завтра или мне придётся ехать в Танджонг Пандан на грузовике с креветочной пастой.

Так и есть, я всегда неудачник и козёл отпущения. Их машина отъехала. Я увидел, как пассажиры, сидящие в нём, грустно посмотрели на меня. Я не мог поверить своим глазам: Мухаммад Арай легкомысленно смеялся, весело махая мне рукой.

Глава 27. Эмбарго

В конце концов старосте Кармуну удалось собрать горстку людей для участия в пропаганде здоровья зубов. Место это было в деревне Лиланган. В то время там присутствовал Танчап бин Сетиман, постоянный клиент А Пута. Когда доктор Диас подошла к Танчапу, этот шахтёр побледнел и застыл. Доктор Диас задала ему вопрос, но он молчал, словно воды в рот набрал, или родители никогда не учили его говорить. Доктор Диас всё задавала и задавала ему вопросы о проблемах с зубами и просила открыть рот, но Танчап окаменел. Доктор Диас уговаривала его, но этот кули оставался равнодушным. Только когда староста Кармун занёс над ним свой кулак, Танчап приоткрыл рот, но затем быстро закрыл его как мышеловку.

- Зубы Пак Танчапа следует лечить в клинике, – произнесла доктор Диас мягким тоном, которому её обучали когда-то в стоматологическом вузе.

Танчап энергично покрутил головой, но прекратил, когда староста Кармун из-за спины доктора Диас на миг показал нечто вроде клюва аиста.

- Приходите в клинику, Пак. Это бесплатно. Открыто каждый день. Я буду ждать.

До чего же добра эта доктор Диас! У неё дружелюбный голос – голос образованной горожанки. Лицо Танчапа нисколько не утратило напряжения. Он снова попытался покрутить головой, но неудачно, так как староста Кармун из-за спины доктора Диас показал ему пинок с поворотом Брюса Ли. Группа неудачных пропагандистов направилась по домам. Староста Кармун подозвал Танчапа, как подзывают кошку, и резко прошептал:

- Берегись, Чап. Только посмей завтра не явиться в клинику! – и словно следя за глазами Танчапа, навёл на него два пальца.

Старосте Кармуну были не понаслышке известны обычаи своего народа, так как малайцев-жителей внутренних районов страны было трудно убедить в чём-либо, но как только их убедишь, они становятся фанатиками. Для этого у них всегда одна и та же формула, а именно: чтобы все поверили, нужно, чтобы кто-то начал первым. Так что для старосты Кармуна позиция Танчапа была стратегической.

Рано утром на следующий день староста Кармун уже сидел в клинике доктора Диас и пригласил множество народу поглядеть на современную систему лечения зубов, чтобы они поверили и не ходили больше лечиться к шаману А Путу. К сожалению, ждать ему пришлось долго: Танчап так и не появился. Староста Кармун ждал Танчапа, пока не закончил чтение пятого тома серии «Меч из ароматного дерева», Кхо Пинг Хо, и не выпил две алюминиевых чашки кофе. Но он не пришёл. Староста был раздосадован и отправил сообщение Танчапу с одним из толпы зрителей – Махипом, бывшего соседом Танчапа.

- Хип, вычеркни этого Танчапа, если он не явится до завтра, из списка тех, кто пасует мяч в команде по лапте. Я его уволю! Он будет только питьевую воду игрокам подносить!

Это уже было рискованно. Но и на следующий день Танчап не явился, хотя уже собралась публика, чтобы посмотреть на доктора Диас за работой. Многие собрались на посиделки ещё с рассвета, в том числе и я. Я тоже хотел, чтобы эта молодая и красивая докторша показала свои навыки.

Старосте Кармуну было стыдно за аудиторию и неприятно за доктора Диас. Его авторитет как главы деревни был подорван из-за Танчапа. Может быть, ситуация была бы для него более сносной, если бы он не поторопился объявить публике, что именно сегодня доктор Диас продемонстрирует своё умение. Старосту Кармуна даже затошнило, и лицо его покраснело.

- Хип, ясно доведи это до сведения того проклятого Танчапа: если он не явится и завтра, то не сможет больше делать покупки на нашем рынке, не сможет больше пить кофе в наших кафе и больше не будет нашим гражданином!

Не слишком-то красиво было со стороны старосты Кармуна угрожать эмбарго Танчапу подобным образом. Это конец истории для рабочего оловянной шахты. Отлучение от кафе – самое тяжёлое наказание для рядового малайца, который так любит поразвлечься в кафе.

Вот ведь беда! На завтра Танчап снова отсутствовал! Махип сообщил, что Танчап страдает от сильной зубной боли, у него опухла щека как огурец на грядке после полудня, но он по-прежнему не желал идти ко врачу. Обращаться к А Путу он тоже боялся – из-за угрозы старосты Кармуна. Однако он передал письмо через Махипа:

Старшему брату*, старосте Кармуну

Салам алайкум!

Почитаемый Аллахом брат Кармун,

Вы велели мне учиться писать, и я учусь писать.

Вы велели мне планировать семью, и я планирую семью.

Вы велели мне принимать душ два раза в день, и я подчиняюсь вашему велению, и справляю нужду в лесу.

Я делаю всё от чистого сердца.

Я с благоговением подчиняюсь десяти принципам Панчасилы, как вы того желаете.

А сейчас вы хотите, чтобы я открыл рот и позволил той женщине из Джакарты засунуть мне в рот руку?

Она мне не родственница и не жена.

Я не хочу, чтобы мне вырвали зубы, и даже если вы заберете мою жизнь, мне не хочется иметь дело со шприцами, и точка!

Подпись

Танчап бин Селиман

Шея старосты Кармуна онемела, пока он читал это письмо, звучавшее так отчаянно. И впрямь, весьма драматическое письмо – глубочайшее выражение души Танчапа. Ситуация для старосты Кармуна была весьма дилемматической. Он был вынужден сам забрать Танчапа, чтобы доставить его к целителю, которому тот больше всего доверял: к А Путу. Он посадил Танчапа позади себя на шаткий велосипед и повёз его той дождливой ночью посреди грома и молний.

Всю дорогу он от стыда брюзжал на общество, особенно на доктора Диас. Он бранил Танчапа, который скривился, держась за щёку и сидел сзади, и в то же время ему было жаль этих простых людей.

Друзья, вы согласитесь со мной, если я скажу, что нам нужно больше таких лидеров в Республике, подобных старосте Кармуну? Если бы я кому рассказал об этом, мне бы с трудом поверили.

* Старший брат (сестра) (Abang) – уважительное обращение к старшему в обществе в Индонезии, Малайзии. К младшему по возрасту обращаются «младший брат (сестра)» (Adik), соответственно.

Глава 28. Закоренелые холостяки, что живут с матерями

Даже моя мать часто вставляет в свою речь шуточные рифмы-пантуны, ругая меня, к примеру, что я вернулся домой ближе к закату или опять забыл закрыть двери в утиный сарай.

Малайцы очень любят ассоциации и метафоры, у них полно символики и притч. Это отражается в их увлечении стишками-пантунами и выдумывании людям прозвищ. И хотя ислам напрямую запрещает давать дурные прозвища, они не сдаются. Все эти странные титулы в основном предназначаются для того, чтобы оскорбить. Из-за этого любой человек стремился избежать этого. Но прозвища в нашем обществе – всё равно, что оспа. Это может случиться с кем угодно и в какое угодно время, став, похоже, частью судьбы всех малайцев. Прозвища могут происходить из очень простых вещей, например, физических свойств, или более сложных: профессии, привычки, навязчивые идеи и события.

Муаса с тёмной кожей прозвали Муас 30-я ночь. Как я вам уже рассказывал, друзья мои, 30-я ночь – это малайский термин, означающий самую тёмную и густую ночь каждого 30-числа в календаре, так как в такую ночь луна лежит практически ничком в другом полушарии. Таким образом, темнота ночи почти неописуема.

Меня называют Икал*, так как у меня кудрявые волосы. Никто никогда не знал моего настоящего имени и не хотел узнать его поточнее. Они не понимают, что моё имя – не шутка там какая-нибудь, оно взято из имени одной итальянки, хоть итальянцы и полоумные.

Рустама, работающего в кооперативе Государственной Оловянной Компании, прозвали Рустам Симпан Пинджам**. Мунавир выполняет поручения высшего совета управления благосостоянием мечети «Аль-Хикма», в частности, объявляет о кончине кого-то, так что его голос грохочет по всей деревне, разносясь по громкоговорителю над минаретом на все четыре стороны. Он сообщает о том, кто именно умер, в каком возрасте, и по какому адресу. Из-за своей работы – объявлений о кончине – Мунавира прозвали Мунавир Берита Бурук***.

В группе прозвищ, даваемых из-за профессии, вы, друзья, конечно же, уже знаете бригадира Нджуасина, а также водителя «Скорой помощи» Марсанипа и шерифа Махадипа. Старик Маньюр Исмаил, который выполнял обязанности муэдзина, настоятеля мечети и консультанта по брачным делам, прозвали уникальным прозвищем – Муэдзин Махлигай****. Макруф Муй, выучившийся в исполнительно-трудовой школе в Бандунге, назвали Макруф Буй*****.

В группе привычек выделяются Берахим Харап Тенанг и Берахим Харап Тенанг Младший. А ещё Мунаф, который в разговоре очень любит ввертеть словечко «Скажи-ка»******, вот и прозвали его Мунаф Катаканлах.

Если в Центре встречи рабочих показывают кино, никто из односельчан не желает, чтобы их велосипед парковал Махмуддин, так как он не раз, и не два ошибался, развозя по домам владельцев их велосипеды. Привычка Махмуддина всё забывать и впрямь зашла слишком далеко. Он часто возил жену на рынок, сажая позади себя на велосипеде, а потом возвращался домой один, потому что забывал, что возил с собой жену.

* Ikal – «Кудрявый» – (индонез.)

** Simpan – «Сохранить, сберечь», Pinjam – «Займ, ссуда» – (индонез.), то есть что-то вроде «Сохрани ссуду».

*** Berita buruk – «Дурная весть» – (индонез.)

**** Mahligai (или Maligai) – «Женская половина дома, опочивальня, гарем» – (индонез.)

***** Bui – «Тюрьма» – (индонез.)

****** Katakanlah – «Скажи-ка» – (индонез.)

Махмуддин был моим одноклассником в школе Отряд радуги. Подтверждение самого факта его забывчивости впервые нашёл директор школы – Пак Харфан Эфенди Нур. В то время Махмуддин участвовал в конкурсе декламации. В середине своего выступления он был ошеломлён, словно сдерживал позыв помочиться. Лицо его было напряжено, взгляд – опущен, а ноги тёрлись одна о другую. По всей видимости, он забыл свои стихи. Тогда мудрый председатель жюри предложил Махмуддину просто прочитать их с листа. Махмуддин принялся искать ту бумажку в карманах рубашки и штанов. Но её не было. Он сошёл со сцены и сказал Пак Харфану, что забыл дома лист со стихами. Жюри терпеливо велело Махмуддину пойти домой и взять тот листок, ибо Махмуддин – талантливый оратор, и будет жаль пропустить его выступление. Потребовалось много времени на то, чтобы отыскать велосипед Махмуддина, – ведь он забыл, где поставил его. Вернувшись домой, он не обнаружил свой листок со стихами, ибо забыл, куда положил его. Он вновь пошёл в концертное здание и доложил обо всём Пак Харфану.

- Ну если так, то читай прямо по книге.

Махмуддин нахмурил лоб:

- Из какой книги, батюшка учитель?

- Из книги посланий и декламаций, которую я одолжил тебе.

- Батюшка-учитель, может, вы забыли, но вы мне никогда не одалживали эту книгу.

Жюри больше не могло с этим мириться. Махмуддин так по-дурацки провалился, так как не смог вспомнить весь стих – на самом деле короткий и отрепетированный с Пак Харфаном в течение нескольких недель. На этот раз он даже проявил настойчивость в отношении своего подающего надежды ученика. И впрямь – так постыдно! Я видел, как Пак Харфан уже занёс руку, чтобы пройтись по чубчику Махуддина, словно рубанком, однако, кажется, понял, что забывчивость Махмуддина – скорее болезнь, чем привычка.

Окончив школу – только начальную – Махмуддин вынужден был менять работу из-за этой забывчивости. Староста Кармун даже как-то назначил его охранять шлюз, но результат был фатальным: деревню из-за Махмуддина несколько раз затопляло наводнение.

Он как-то даже был ежедневным внештатным работником, которого нанял глава почты во время активного сезона работы – праздника Лебаран. Он пометил почтовый мешок для Танджонг Пандана как Танджонг Пинанг. Жители Танджонг Пандана были вынуждены принимать почтовые открытки с поздравлениями с Лебараном – Ид аль-Фитром – уже во время следующего праздника – Ид аль-Адха. Различные открытки с поздравлениями, выражением соболезнования и приглашениями устаревали, хотя расстояние от деревни до Танджонг Пандана – всего-то сто километров. А вот чтобы попасть в Танджонг Пинанг, следовало пересечь остров и добираться до Риау на той оконечности. Господь бог наградил человека таким экстраординарным даром – памятью, и если с ней что-то не в порядке, то всё будет идти наперекосяк. После того нашумевшего случая Махмуддина прозвали Махмуддином Забывчивым. Потом он ещё долго ходил без работы, так как никто не хотел брать его на работу.

В конце концов староста Кармун нашёл работу для Махмуддина, а именно: прокладка дороги. Его задание заключалось в приготовлении асфальта, переноске его в бочках и выливании на подготовленную дорогу. Это была самая чёрная работа для чернорабочего, но она же – и самая подходящая для Махмуддина, так как она не требовала памяти, как не требовала и мышления.

С Мархабаном была иная история. Он из года в год командовал марширующими войсками на мероприятии в честь Дня независимости семнадцатого августа и был прозван Мархабан Хормат Грак*. Когда он умер, то на его надгробии так и написали: Мархабан Хормат Грак, ведь никто не знал, что его настоящее имя – Мархабан Фадиллах Аншари бин Хасан Муслим Аншари. Часто так случается, что человек, которого на протяжении десятков лет звали не иначе, как прозвищем, забывает своё настоящее имя. Вот и у Мархабана был ребёнок – он уже подрастает, и жители деревни стали звать его Мархабан Хормат Грак Второй.

Мои наблюдения за традицией давать прозвища выявило один новый факт о деревенских малайцах: они склонны к навязчивым идеям. Это указывает на то, что большинство прозвищ пристаёт к тому, кто страстно чего-то желает, и это что-то обычно бывает весьма абсурдным. Вот, например, Рофий сходит с ума, желая

* Hormat grak (или gerak) – (индонез.) – «Отдать честь» (то есть движение на плацу).

стать вторым Брюсом Ли. Он одевается как Брюс Ли. Он часто без всякой видимой причины прикасался слегка к своему носу и повсюду с собой носил особое оружие Брюса Ли – нунчаки, хотя и пользовался им только чтобы отпугивать собак во дворах у китайцев народности кек. В конце концов его прозвали Рофий Брюс Ли. А Муслимат всегда был претенциозен и часто повязывал голову банданой, за что его прозвали Муслимат Рэмбо. Дауд хотел стать известным малайским певцом, как Рамли*, поэтому его прозвали Дауд-певец. У Рамлы та же навязчивая идея, хотя и вокал у неё – прости боже! – но ей нравилось, что её прозвали Рамла-певица.

Тем временем Мустахаку, который отчаянно пытался модифицировать свой мотоцикл Honda V80, дабы он выглядел как Harley Davidson, пожаловали почётное прозвище – Мустахак Дэвидсон. А наш знакомый – страдающий зубной болью Реза Пахлаван Диргантара бин Селиман, который промывал олово, был без ума от кинопоказов на экране, установленном прямо на шесте, на открытом воздухе**, куда бы он ни направился, даже если то была просто передача, пропагандирующая планирование семьи. В итоге его все прозвали Танчап бин Селиман. Я пребываю в полном убеждении, что это имя – Танчап – впилось в него так крепко, что останется с ним до конца жизни. Позднее малайцы, не колеблясь, так и написали на его надгробии: Танчап бин Селиман. Это было доказано на примере Мархабана Хормата Грака. Склонность малайцев к метафорам также можно увидеть на примере прозвищ, даваемых из-за одержимости. Муршиддин всегда был одержим бельевыми верёвками, колыхаемыми ветром. Он толковал это так, будто они звали его. В итоге он получил почётное прозвище, исполненное чести и дружеского расположения, – Муршиддин триста шестьдесят три. Это имя было вдохновлено статьёй триста шестьдесят три Уголовного кодекса – о краже малоценных предметов.

Иное дело – Джумиади. Он мягкий человек, который часто грустит. Его хобби – предаваться грёзам в одиночестве. Он подолгу сидит на мосту у реки Линганг. Хоть он и выглядит молодцевато, как знаменитый в прошлом певец Дуди Дамхуди, у него густые усы и длинные, широкие бакенбарды, крепкие плечи, обширная грудь, но сердце у него нежное, и дело тут не в сексуальной дезориентации: это вообще не связано с подобной склонностью. Джумиади – не кто иной, как чернорабочий. Он истинный самец, мужчина в полном смысле этого слова, а если говорить коротко, то он – меланхоличный мойщик олова. Джумиади может расплакаться только из-за того, что увидел по телевизору, как Футбольная ассоциация Индонезии разгромила сборную Малайзии. Он несколько дней не мог ничего есть, чем расстроил свою мать, после того, как умерла его домашняя горлица. По его мнению, очень несправедливо, что Господь бог отпустил горлицам всего десять лет жизни. Джумиади ежедневно навещал могилу своей горлицы, чтобы осыпать её цветами. Если вы слышите песню «Тебе, моя страна»***, то можете быть уверены: у Джумиади наверняка потекут из глаз слёзы. Сердце этого кули было очень чувствительным, и, что странно, Джумиади никогда не скрывал своих рыданий. Он без колебаний мог заплакать прямо перед большой толпой народа, если в этот момент на сердце его лежала печаль, где бы то ни было: в кафе, на краю футбольного поля, в кинотеатре. Джумиади всхлипывал, сколько его душе было угодно. Из-за всего этого Джумиади получил прозвище Наполовину Спущенный Флаг – символ скорби. Камсир Слепой из Пещеры Призраков был похож на Джумиади. Им дали схожие прозвища не только потому, что они уникальным образом соответствовали им, но и потому, – это ещё одно моё открытие – что в нашей деревне странные люди часто бывают закоренелыми холостяками. Именно таковы Муршиддин и Камсир. Если остальные люди часто без особого энтузиазма принимают прозвища, то Мустаджаб бин Баиринджелимат, носильщик канистр с нефтью, наоборот, очень этого хотел. Ему очень хотелось, чтобы его имя звучало на западный манер, как в американских фильмах, виденных им в кинотеатре Ки Чонга. Потом он нашёл себе уникальное имя: Мустаджаб Чарльз Мартин Смит, и каждый день призывал других звать его этим именем. Зайнул Вертолёт также входил в число тех, кто втайне был рад получить прозвище, так как такое прозвище напомнит любому о том, как он мастерски помог приземлиться боевому вертолёту индонезийских ВВС всего лишь с помощью дёсен. А вот прозвища, данные Семауну Барбаре и Сан Тхонг Насосу в честь инцидента со страдавшей запором козой когда-то, вызывали у них ворчание. Но что поделаешь, раз уж эти прозвища к ним уже прилипли. Подобным же образом Нур, которого когда-то ударила молния, но чудом оставшийся в живых, правда, с обожжённой частично головой, получил прозвище Нур Гундала Путра Петир, то есть Нур,

* П. Рамли (псевдоним), настоящее имя малайского певца, актёра и режиссёра – Теуку Закарийя бин Теуку Ньяк Путех (1929 - 1973).

** Tancap layar – (индонез.) – экран, установленный на шестах, для показа фильмов зрителям на улице. Отсюда и прозвище – Танчап, то есть «Заострённый шест».

*** Padamu negeri – (индонез.) – патриотическая песня в Индонезии.

Отмеченный Молнией. Кажется, что прозвища также эволюционируют и адаптируются к самым современным реалиям. Так, А Лионгу, только что обратившемуся в ислам, сделали обрезание. И возможно, из-за того, что он прошёл этот обряд во взрослом возрасте, для заживания раны потребовалось время, что и раздуло прозвище: А Лионг Сунат*. Уж не знаю, почему, но А Лионг так и не поправился. Наконец, после того, как фельдшер сделал ему нечто вроде котеки** для защиты его органа, его стали звать А Лионг Котека. И в шахматных матчах на доске с именами противников имя А Лионга часто писали так: А Лионг Котека (или А Лионг Сунат). Главная, мудрость, которую можно было извлечь из этого события, резюмировалась в моральном уроке номер восемнадцать, а именно: никогда не демонстрируйте в присутствии малайцев предмет, что лежит у вас в штанах.

Однако в группе прозвищ, даваемых на основании какого-либо события, нет более зловещего, чем Мухаррам. Это прозвище всё равно что проклятое. Поначалу никто не возился с его величественным именем – Мухаррам Билаллудин бин Абидин Мухласин – в котором заключалось не меньше, чем великое исламское имя, название священного месяца и имя любимого муэдзина Пророка Аллаха – Билал. Это имя настолько величественно, что однажды он даже принял участие в соревновании по залезанию на гладкую арековую пальму. Чтобы участники не повредили себя при падении, и ради соблюдения порядка, комитет вместо того, чтобы размещать призы на верхушке пальмы, заменил их на маленькие кусочки картона, где были написаны названия призов. Каждый участник мог завладеть пятью кусочками картона, то есть пятью призами. На самом верху Мухаррам исчез из виду. После нескольких часов поддержки он взобрался на пальму на четверть, а потом начал скользить вниз, и снова вниз и вниз. Поднявшись до середины пальмы, он снова свалился. И снова поднялся – почти до вершины, но снова рухнул. И так из раза в раз он сваливался вниз кувырком. От усталости он покрылся липким потом, в горле всё пересохло, силы были на исходе. И впрямь, ради получения приза нужно было страдать. Однако несмотря на то, что у него оставались лишь крохи сил, он не сдавался, ибо призы на верхушке были весьма заманчивыми. Почти обнадёжившись, с чуть ли не с сотой попытки ему наконец удалось завоевать намазанную машинным маслом пальму. Усевшись на ветку, Мухаррам с довольной улыбкой восседал на вершине ареки. Он помахал шумной публике, громко болеющей за него. Уже позже товарищи Мухаррама, отчаянно поддерживающие его, стали кричать, чтобы он вытащил картонки, где было написано: мотоцикл, телевизор, радио, поролоновый матрас и плита. Это были пять самых ценных призов. Однако Мухаррам просто растерялся, держа десятки картонных кусков, висящих в пределах его досягаемости. Решение он принять не мог. Тысячи зрителей приветственно кричали ему, советуя выбрать самый ценный приз – мотоцикл, но Мухаррам всё ещё пребывал в растерянности, как сказочный царь обезьян, опьянённый плодами питецеллобиума***. Крики становились всё громче, когда до всех этих тысяч зрителей наконец стало доходить, что Мухарам не может прочитать, что написано на тех картонках, ибо он неграмотный. Часть зрителей была взволнована при виде Мухаррама, ещё одна часть смеялась, чуть ли не катаясь по земле, а ещё одна часть кричала, показывая Мухарраму на определённые картонки. Но это было сложно, так как все картонки были одинаковыми, только буквы были разными. Но те надписи ничего для Мухаррама не значили. Последовательность букв оставалась для него загадкой. Между тем, компаньоны Мухаррама истерически ревели и проклинали себя: почему не они, а этот Мухаррам находился сейчас на самой верхушке? Они причитали и били себя по голове. Наконец Мухаррам выхватил произвольно несколько картонок и спустился. В руках у него были картонки с названиями призов: велосипедный насос, скатерть, нафталиновые шарики, носки и книжка с картинками. После этого события Мухаррама прозвали Мухаррам Книжка с картинками. Мухаррам не был с этим согласен, не желая такого. Его мирная жизнь в течение десятилетий в качестве сварщика алюминия дала течь, словно медный котёл. Его мать была обеспокоена этим презренным прозвищем, а дети протестовали, ибо их часто дразнили в школе одноклассники. Сам Мухаррам был раздражён, так как это прозвище теперь всегда напоминало о том трагическом инциденте с арековой пальмой, а ещё ему было стыдно, так как вся деревня теперь знала, что он неграмотный.

Мухаррам стал заикаться, учась читать. Но он был очень настойчив и никогда не пропускал занятий. При нём всегда был учебник по распознавания латинских букв из конторы образования. Куда бы он ни направился, он всегда складывал его в задний карман брюк. И вот спустя несколько месяцев штудирования учебника, он наконец смог распознавать буквы и связывать их в звуки. Четверг – день выдачи зарплаты чернорабочих, которые заняты шитьём мешков для олова, а также выплаты жалованья горнякам.

* Сунат (араб.) – «традиция». В узком смысле – обрезание.

** Котека (или фаллокрипт) – трубка из бутылочной тыквы или бамбука, надеваемая на половой член вместо набедренной повязки и употребляемая до сих пор папуасскими племенами.

*** Питецеллобиум – или Манильский тамаринд – небольшое вечнозелёное дерево семейства Бобовые.

Кофейни переполнены. Это и был тот самый момент мести, которого Мухаррам ждал почти год. Он всем покажет, кто он такой, сегодня же вечером, и одновременно заставит односельчан перестать называть его Мухаррам Книжка с картинками, ибо он больше не безграмотный. Лихим шагом Мухаррам протиснулся в толпу, неся с собой учебник по распознанию латинских букв. Он поднял эту книгу точно таким же жестом, как Пак Карно*, когда тот собирался прочитать декларацию независимости, а затем начал громко читать. И сделал это весьма убедительно, хоть и не без колебаний. Присутствующие были поражены. Оказалось, что Мухаррам и впрямь больше не безграмотный. Публика признала его талант: она аплодировала ему и по очереди приветствовала его. А на следующий день Мухаррам получил новое прозвище: Мухаррам Разумный.

* Пак Карно – вежливое обращение. Имеется в виду президент Индонезии Сукарно.

Глава 29. Он трижды вскинул брови

Мне то горячо, то холодно. С моим ртом не всё в порядке: болит сзади и слева. Когда выплёвываешь слюну, она красная. Там вырос непрошенный зуб. Как же милосерден Господь, что и в таком возрасте у меня растут зубы. Но к сожалению, могу сказать, что, исходя из своего общего представления, в моих дёснах больше нет свободного места для дополнительных зубов. Но он проявил упорство и вырвался наружу, прорвав прикрывающую его десну. С крепкими коренными зубами проблем не было, хотя дёсны болели.

Это же было просто ужасно. Как человек, всегда учившийся, чтобы мыслить логично, я оценивал себя как не слишком везучего. И тогда я разными методами подкупал Арая, чтобы он не поднимал шума из-за моих проблем с зубами. Если об этом проведает староста Кармун, то моя судьба будет такой же трагичной, как у Танчапа бин Селимана. Правда я, в отличие от Танчапа, вообще избегал любых врачей, и не из-за культурных причин. Для меня не составит труда открыть рот перед незнакомым человеком. Но у меня есть собственная причина, и на самом деле, друзья, мне даже неудобно об этом рассказывать вам. Но раз уж вы хотите знать, так и быть. Это долгая история.

По мере приближения Рамадана каждый малайский мальчик в возрасте десяти лет обязан вверить своё достоинство народному целителю-шаману, проводящему ритуал обрезания. Перед мечетью расставили бочки с ледяной водой, в которые с двух часов ночи погрузили двоих-троих детей. У них стучали от холода зубы, и если спросить их: «Ну как, холодно?», они не почувствуют прикосновения какого-либо предмета ниже живота. Когда их вытаскивают, то сияющее остриё ножа вылечит их, и они станут мусульманами.

К счастью, мне не пришлось пройти через эту ужасную древнюю месть. Вот почему моё поколение познакомили с современным способом обрезания в больнице города Мангар в тридцати километрах от моей деревни. Когда мне представили этот новый способ мужского обрезания, мой отец побледнел и крепко схватил меня за плечо:

- Не волнуйся, парень, – читалось на его лице, после чего он трижды вскинул брови, и на губах его появилась скрытая улыбка.

Я был рад, так как это выражение лица его означало: «После этого отец купит тебе особенный подарок». Да, тот подарок был и впрямь особенным: двухдиапазонный транзисторный приёмник Philips, на котором можно было поймать расслабляющую музыку RPM*!

Тут моё имя раздалось из громкоговорителя. Так как оно начиналось с А, я стал первым пациентом современной системы обрезания в Восточном Белитонге, вошедшим в историю. Точнее, жертвой.

Я вошёл в полностью белое помещение. Я впервые оказался в больнице. Странные запахи, не знакомые мне доселе, чрезмерно чистый, блестящий пол, яркая лампа, странные «бусы», которые носили на шее сотрудники, и сияющие острые инструменты из стали заставили меня изрядно понервничать.

Меня положили на столик на колёсиках. Отец последовал за мной, несмотря на неоднократные запреты женщины в белой шапочке. Он забеспокоился и подошёл ко мне. На этот раз он был слишком взволнован, даже чтобы сделать какой-нибудь жест, и выразил чувства словами, которые всегда берёг про себя:

- Всё с тобой будет хорошо, парень. В любом случае, сосредоточься лучше на радиоприёмнике!

И вдруг что-то ужалило меня в ягодицу. Мне сделали укол без всякого предупреждения! Вот уж действительно грубо! Вскоре после этого я почувствовал, что половина моего тела онемела. И тут молодой человек, который только что сделал мне укол без разрешения, стал рябить в моих глазах, становясь волной. В руках он держал острый предмет, а затем всё стало тёмным, однако длилось это лишь мгновение, так как меня внезапно разбудила острая нарастающая боль. Я вытаращил глаза. На глаза мне вновь попал тот самый молодой человек, только на этот раз он был в панике. Он крикнул своему коллеге, что с анестезией что-то пошло не так. Они утверждали, что доза анестетика была подходящей, и вся странность как раз заключалась во мне и выходила за пределы их понимания. Может быть, мне нужно было ещё немного обезболивающего.

* RPM – Радио Малайзии.

Я хныкал от боли, смотря наружу из окна. Потребовалось целых три охранника, чтобы прижать моего отца к стенке и не дать ему вмешаться в это серьёзное дело. Медсёстры же успокоили меня и теперь ссорились, делать ли мне ещё один укол. Одни запрещали это. А между тем боль, которую я ощущал, становилась просто невероятной. Она исходила из области паха, ударила в солнечное сплетение, затем дошла чуть ли не до мозга костей. Я встал, и взору моему предстало жуткое зрелище: между ног у меня брызгала кровь. Снова по мне прокатилась волна и меня парализовало от страха.

Всё, что я узнал позже, это то, что я очнулся на коленях у отца, который меня гладил и баюкал, включив песню Patah Kemudi* на радиоприёмнике, который он подвинул к моим ушам. Затем он помог мне встать и надеть саронг, обвязав его вокруг моей талии и заткнув с помощью твёрдой кокосовой скорлупы в форме гонконгской рыбацкой лодки чуть повыше пупка. Отец поднял меня и усадил в корзину позади сиденья своего велосипеда Forever. Когда больница осталась позади, отец грустно посмотрел на меня и недовольно обернулся в сторону того центра обрезания:

- Парень, если тебе потом потребуется снова пройти обрезание, лучше просто воспользуемся бочкой с холодной водой!

После того инцидента в больнице в Мангаре если я вижу людей, одетых полностью в белое, я начинаю странным образом нервничать, вплоть до того, что покрываюсь мокрым потом. Более того, часто замечая проезжающую мимо карету «Скорой помощи», я чувствую, как ноет сердце. Так что, если нет вынужденных обстоятельств, я всем сердцем против того, чтобы снова посещать больницу. Зубную боль, само собой, я не считаю обстоятельством, вынуждающим меня сделать это.

К сожалению, в конце концов старосте Кармуну стало известно о моей проблеме с зубами. Ему рассказал об этом Садери Карбон, письмоводитель в конторе деревенской администрации, и староста Кармун, услышав эту новость, вместо того, чтобы беспокоиться из-за моих страданий, неимоверно обрадовался – так, как будто у него только что прорвался фурункул:

- Утренняя звезда! Утренняя звезда! – закричал он.

Вот почему, слыша собачий вой близ дома, я начинал дрожать: а вдруг к нам идёт староста Кармун?

* Patah Kemudi – «Сломался руль» (индонез.)

Глава 30. Его любовь так же сильна, как удар молнии

Утром по завершении молитвы, попрактиковавшись в выражении своей сорокалетней верности, Арай отправился домой к Закийе. Я часто подвожу его на своём велосипеде. От его волос распространялся аромат зелёного геля для укладки Tancho, и всю дорогу Арай насвистывал победные мелодии в ритмах собственного творения. Он шумный и сумбурный, но полный радости. Мы проезжали магазин «Свет надежды». Арай щебетал, подтрунивая надо мной. Голос его больше напоминал писк канарейки, у которой выдёргивают перья. Мне хотелось посмеяться над его поведением, однако сердце моё на самом деле в этот момент плакало. Я уж не говорю, что боль в дёснах стала ещё сильнее. Что-то снова сдавило мне грудь. Мне хотелось быстрее крутить педали, проезжая мимо этого магазина, но я не мог даже пошевелиться. Сердце теснили слёзы тоски – самой настоящей тоски, от которой я почувствовал, что застываю. Где ещё мне искать А Линг? Я объездил все места, расспросил всех людей, но новостей от неё всё не было, и не весть, в каких она степях.

Прибыв во двор дома Закийи, я уехал не сразу. Издали я заметил, как Закийя открывает дверь. Арай же жестикулировал, словно принц, всего секунду назад бывший лягушкой. На губах моего дальнего родственника не переставала цвести милая улыбка. Я был рад за него. Затем Закийя зашла в дом, где также присутствовал её отец. И на этот раз жесты Арая были подобны жестам помощника бупати.

За всю жизнь я ни разу не видел Арая более счастливого, чем сейчас. Вы только взгляните на этого молодого мужчину! На его щеках играет здоровый румянец. Он победил острое респираторное заболевание – бронхиальную астму, что чуть не унесла его жизнь в Париже и чуть не исключила его из Сорбонны.

Но всё обернулось хорошо, и на самом деле удача улыбалась Араю. Сегодня он получил письмо от нашего офицера по связи, которую вы, друзья, конечно же, помните: это Моран Ле Бланш, имя которой нужно произносить так гнусаво и стильно – Моган Ле Бланг. В том письме были новости – сладкие, как мёд. Моран говорила, что если Арай поправился, то ему следует вернуться в Сорбонну, чтобы продолжить обучение и сдать комплексный экзамен до сентября. Моран также сообщала, что она готова рекомендовать Арая для учёбы на более высоком уровне – кандидата наук. Это предложение, конечно же, было обусловлено тем, что тема его дипломного исследования была весьма многообещающей.

- Есть одна исследовательская вакансия с полностью выплачиваемой стипендией в Университете Эссекса в Колчестере, Англия, – написала она.

Мне был знаком Колчестер – очень престижный, интеллектуальный городок, примерно в часе езды от автобусного терминала Виктория в Лондоне. Повезло Араю.

- Мой тамошний коллега говорил, что тебе следует продолжить своё исследование. Это будет значить, что вакансия будет отдана тебе, конечно, если ты в этом заинтересован, – писала она дальше.

Концовка письма Моран была особо соблазнительной:

- Биотехнологии следует углублённо изучать до самой докторской степени. Это сложная сфера, требующая длительного исследования. Одного уровня магистра тут не достаточно. Мой тебе совет: воспользуйся этой возможностью.

Это предложение даже заставило Арая нервничать. Он прижал к груди письмо Моран. Должно быть, ему очень хотелось получить такой шанс. Репутация Университета Эссекса была очень известной в области биотехнологических исследований. Но такое решение повлечёт за собой самые тяжёлые последствия для него: он вновь покинет Закийю – в тот самый момент, когда сердце его любимой женщины начало раскрываться перед ним. Действительно, сложный выбор, подобный злополучному плоду малакама*.

- Воспользуйся этой возможностью выучиться на доктора наук, и воспользуйся шансом, который тебе даёт Закийя, – непринуждённо посоветовал я.

* Малакама – мифический злосчастный плод. Согласно поверью, если съешь его – умрёт твой отец, а не съешь – умрёт мать.

Арай ходил взад-вперёд. Он часто презрительно фыркал, и грудь его то вздымалась, то опускалась. Вдруг он перепрыгнул через забор беседки и схватил велосипед.

- Поедем, парень! – скомандовал он.

Я сел за ним, и Арай бешено помчался к дому Закийи. Остановившись во дворе её дома, Арай бросил мне велосипед. Сам же бросился на встречу с Закийей на веранде. Закийя взяла письмо Моран. Я видел, что они ведут серьёзный разговор и волновался, как бы не случилось с моим дальним родственником что-то плохое. Я знал, что Арай не вынесет потерю Закийи. Но по-видимому, всё шло у них хорошо. Со двора я видел, что Арай улыбается. Он вернулся к велосипеду и поглядел на меня так, как будто я был человеком, не способным ни на что. Он щебетал, размахивая письмом на руле велосипеда:

- Инициатива! Парень, о чём я всегда говорил? Инициатива!

Глава 31. Шестнадцатое мая

Ни с того, ни с сего я осознал, что сезон дождей прошёл. Месяц май уже стоял на пороге. Начиналась засуха, и облака скапливались на небе, отказываясь двигаться. Исчез и ветер, дуя лишь иногда, да и то с ленцой. Он был даже неспособен пошевелить иголками казуарин. Стоял зной.

А затем всё произошло очень быстро. Следующий шаг, который должен был предпринять Арай, это попросить благословения моего отца, так как, несмотря на то, что его любовь была такой же силы, как шторм, и несмотря на согласие самой Закийи и её семьи, если мой отец будет недоволен, ничего не получится. Разумеется, поскольку Арай – наш «священный обруч», ребёнок, оставшийся сиротой, и усыновлённой нашей семьёй, он находился под опекой моего отца. Но не только из-за этого, а ещё из-за того, что мы научились уважать решения отца.

Арай выждал наиболее подходящий момент, чтобы довести это до отца. Таким подходящим моментом был особый промежуток времени, который он выделял каждое утро, чтобы послушать радио. Арай поцеловал руку моего отца и благоговейно изложил ему своё намерение: жениться на Закийи и перевезти её с собой в Англию.

Мы с матерью наблюдали за всем через занавеску в дверном проёме. Я всю неделю молил Всевышнего Господа, чтобы отец по-своему, молчаливо, ответил ему согласием. Отец слегка опешил и тут же убавил громкость радио. Он долго смотрел на Арая, а Арай весь дрожал. Если отец подаст знак, это ещё не значит, что всему миру конец. Я нервничал, ожидая его реакции. Но спустя мгновение уловил сигнал, который был мне хорошо знаком: лицо отца сияло, а глаза светились. Всё это очень чётко означало: «Да, я согласен».

Я дико подпрыгнул. Меня одолевали странные мысли, хотя и не я буду свататься, зато я был самым счастливым человеком на свете, так как я знал: с тех пор, как Арай встретил Закийю в старших классах средней школы, и влюбился в неё с первого взгляда, он ни на секунду не обращал внимания ни на одну другую женщину. Всё это время – дюжину лет – он неоднократно переживал горчайшие испытания, когда его как мужчину отвергали. Но Арай ни на шаг не отступал.

Я вспоминаю ту дату – шестнадцатое мая, и тот незабываемый вечер. Арай женился на Закийи в нашем доме. После того, как он произнёс своё согласие вступить в брак, он прочитал Коран, как и прежде, когда мы ещё были маленькими и делали это после вечерней молитвы. Ничего не изменилось, всё как и прежде. Когда он читает Коран, все пребывают в размышлениях и ошеломлённо молчат. Что бы ни делалось в этот миг, то останавливается, а то, что они держат в руках, выпускают. Ибо каждая нота в декламации Корана, которую тянет Арай, это горький крик от невыносимой тоски по его родителям. Голос Арая медленно покачивается на волнах, пробирается по извилистым тропинкам, подкрадывается к покрытой листьями хижине на сваях посреди плантации сахарного тростника, ведёт беседу с мыльным деревом и шореей. Никогда не исчезал из моей памяти тот мальчик-сирота восьми лет, смахивающий с век слёзы тревоги в ожидании, когда мы с отцом приедем и заберём его с собой. Его рубашка была как лоскутное одеяло – с прорехами, недостающими пуговицами. Под мышками зажаты потрёпанные книжки без обложек. Он читал, разрывая всем сердце, в мучительной радости и стеснением в груди, будто желал сказать своим родителям, что нашёл свою вторую половинку и разорвал стягивающий его священный обруч. Его голос пронзал ночь, а из глаз лились слёзы.

Глава 32. Флакуртия прошлого сезона

Моя зубная боль всё усиливалась. Мне даже хотелось помчаться к А Путу. Однако когда я переходил через речку Махип, староста Кармун пригрозил мне, что будет удерживать в качестве «заложника» моё удостоверение личности, если я осмелюсь наведаться к шаману. Друзья, мне ещё потребуется удостоверение личности, если я потом захочу поехать на Яву за получением жёлтой карточки** в Министерстве труда, чтобы искать работу.

В ту ночь в деревне завывали собаки. Внезапно староста Кармун как-то зловеще усмехнулся, появившись в дверном проёме. У него было счастливое лицо. Но вскоре оно налилось фиолетовым цветом, словно плоды флакуртии, оставшиеся с прошлого сезона.

- Что ты только что сказал? Не желаешь идти в клинику?! Мои уши плохо слышат?

Я вывел его из себя окончательно и даже боялся посмотреть ему в лицо.

- Икал! Я считал тебя образованным человеком! Где твоя ответственность как учёного?!

Я опустил взгляд. Всей деревне понятно, что, когда говорит староста Кармун, даже не пытайтесь его перебить. Я осмелился ответить ему лишь в сердцах: «Я-то какое имею к этому отношение? Ух! Карболка, бинты, кровь, обезболивающее, шприцы! Больше не хочу!»

- А ты знаешь? Ты можешь избавить эту деревню от невежества в отношении лечения зубов у шамана!

«Да что мне за дело до всего этого невежества? Все эти шприцы постоянно тыкают в такие неприличные места! Ну уж нет, извините…»

Мне было известно, что староста Кармун читает мои мысли. Он взъерошил волосы. У него голова шла кругом. Он выскочил на улицу, хлопнув дверью.

В последующие вечера всё повторилось: я по-прежнему настаивал на своём, так как после того случая с обрезанием я пообещал себе и всему миру, что больше не пойду в больницу, что бы ни случилось. Говоря современным языком, друзья, это называется травма.

Староста Кармун шёл на различные уловки, чтобы доставить меня в клинику. Часто он злился, опускаясь до того, что бранился, как матрос на палубе. Он угрожал, читал проповедь, соблазнял, подкупал, строил теории, притворялся мудрецом, неженкой, учёным, но всё это не срабатывало. У него ум за разум выходил, видя, как я твёрдо качаю головой. Иногда его уговоры выглядели нелепо.

- Ты знаешь, парень, если долго не лечить зубную боль, можно сойти с ума!

Я покачал головой.

- Чуть опоздаешь с визитом ко врачу и… ууууух! Тут же короткое нервное замыкание! Если это случится, то всю оставшуюся жизнь ты будешь косым! – и староста Кармун заковылял, ухмыляясь.

Или вот ещё:

- Икал, на самом деле, зубная очень близка душевной боли…

Я покачал головой.

- А как насчёт того, чтобы я нашёл тебе жену из числа набожных жительниц Мембалонга, выпускницу медресе, умеющую хорошо вышивать и читать? Хорошо ведь, правда?

* Флакуртия – дерево семейства Ивовые, растет в тропических и субтропических областях. Из-за своих плодов культивируется как фруктовое растение.

** Жёлтая карточка – имеется в виду удостоверение безработного на бирже труда.

Я вновь покачал головой. Не зная, что и придумать, староста Кармун снял рубашку и показал длинный шрам, оставшийся с того времени, когда его протаранил лесной кабан.

- Слушай, Икал. Это ведь отличная рана от укола, так? Ничего и не чувствуешь, всё просто пройдёт!

Я снова покачал головой.

На следующий вечер староста Кармун явился опять: на этот раз – демонстрируя плохое английское произношение:

- To make a difference*. – Сказал он неловко и многозначительно. – Дай старосте Кармуну поведать тебе кое о чём. Дай ему подчеркнуть значение слова «разница», ведь одно из преимуществ образования состоит в том, чтобы человек умел делать различия. Именно эту фразу обычно используют в США, а ты только погляди, насколько они преуспели в жизни!

Староста Кармун попытался говорить мягче и уменьшить урчание в груди, которое меня так раздражало. Я покачал головой.

- Смысл того, что я говорю, заключается в том, что ты способен изменить ситуацию в этой деревне.

Изменить? Изменение это на самом деле в том, что мне сделают укол в ягодицу. Мне, а не ему! Нет, так не годится.

- В этом-то и состоит разница между дурным и благим. Благо состоит в том, что болезни лечат врачи, а не шаманы! – тон старосты Кармуна начал повышаться. – Вот тот момент, которым нам нужно воспользоваться! Хочешь пойти в ту клинику?

Вот и проявилась его истинная натура. Я снова покачал головой.

- Значит, ты больше не умеешь различать между плохим и хорошим. Что же ты получил от своего образования?

Наступил шестой вечер. Староста Кармун явился с новой стратегией, желая мягко подтолкнуть меня:

- Ты станешь деревенским письмоводителем, Икал! Без шуток, деревенским письмоводителем! Все деревенские женщины наверняка будут стоять на коленях перед тобой.

Меня это не интересовало.

- Или, может быть, тебе бы хотелось стать деревенским почтальоном? Госслужащим, покровителем всех «маленьких людей», Кал? Попечителем? Ведь это так благородно!

Я не проявил интереса.

- Ты получишь мотоцикл, Кал! Оранжевого цвета. С замечательным клаксоном. Или форму с изображением голубя – она ничуть не уступает форме бригадира Государственной Оловянной Компании. Твой отец будет счастлив.

Я отвернулся. Наконец, староста Кармун предложил мне очень хорошую должность. Похоже, делал он это неохотно, и сказал шёпотом:

- А ты хочешь стать охранником шлюза? Я уже давно хотел заменить на этой должности того проклятого Тамима! Из-за того, что он проспал, нас аж два раза заливало потопом. Охрана шлюза – очень весёлая работа, парень!

Я лишь покачал головой, кривя лицо от зубной боли.

- Только попробуй представить это. Это же единственная работа в этом мире, которую можно выполнять, и одновременно расслабляться, ловя рыбу каждый день. Это лишь один аспект работы охранника шлюза, который никто не принимает в расчёт. Нет другой такой работы, парень, что была бы приятнее, чем быть охранником шлюза. С этим может соревноваться разве что членство в административном совете.

* To make a difference – «Для разнообразия» (англ.)

Глава 33. Татуировка бабочка

На седьмой вечер староста Кармун не пришёл, но случилось это не потому, что он уговорил меня, а потому, что все жители деревни высыпались на пристань. Новость всех шокировала. Маскур, который только что вернулся из моря, где ловил рыбу, вместо рыбы привёз труп. Маскур же принёс новость, от которой волосы вставали дыбом: в море было ещё одно тело. Сейчас то тело выносят на пристань люди из племени, носящего саронги-капюшоны. Труп, привезённый Маскуром, лежал сейчас во дворе: сложение его уже было непонятным. Сверху его, где было возможно, прикрыли циновкой. Люди говорят правду: запах человеческих трупов невыносим. Это горькая и едкая вонь. Староста Кармун попросил тех из числа жителей деревни, у кого желудок покрепче, выйти вперёд и опознать его. Того человека было и впрямь жаль. Я был в шоке: его было уже невозможно узнать. Более того: неизвестно, был то мужчина, или это была женщина. Должно быть, его носило в море уже несколько дней.

Прибыл ещё один труп, о котором говорил Маскур. Он был в таком же жалком виде, что и первый. Это был длинноволосый мужчина с уже сгнившим лицом. Любой, кто подходил к нему, лишь качал головой, не в силах узнать что-либо. Им было тревожно думать о семьях этих двух несчастных, так как было неясно, стали ли оба жертвами стихийного бедствия или их убили.

Я не осмелился приблизиться из-за невыносимо резкого запаха, от которого в глазах выступали слёзы. Доктор Диас и сотрудники медицинского центра перевернули труп, чтобы узнать, нет ли на теле каких-либо отличительных признаков, по которым их могут узнать родственники. Когда сотрудник центра перевернул тело того длинноволосого мужчины, я ахнул. На правой руке его была еле заметна татуировка, показавшаяся мне знакомой.

Мне стало страшно и одновременно любопытно. По мере приближения к трупу сердце в груди моей стало всё сильнее колотиться. В голове моей царила путаница. При этом я усиленно молился про себя, чтобы зрение обмануло меня, но в то же время надеясь, что я не ошибся в увиденном.

Я был ошеломлён, стоя рядом с трупом того длинноволосого мужчины. Ноги мои словно приклеились к земле. Кто этот человек? Где я встречался с ним ранее? Меня больше не беспокоила вонь трупа, ибо мой разум был сосредоточен на тусклой татуировке, скрытой на отслаивающейся коже. Я внимательно разглядывал ту татуировку. Глаза мои выпучились, а сердце неистово билось. Мне хотелось кричать, но рот мой был словно заперт на замок. Я узнал эту татуировку бабочки! Это была семейная татуировка! Однажды одна девушка показал мне такую же татуировку на своей руке. Я задрожал. Труп длинноволосого мужчины с разложившимся лицом, лежавший передо мной, был, возможно, намёком на ту, которую я искал всю свою жизнь: А Линг.

Глава 34. Загадка жаркого сезона

Когда несколько человек из племени носящих капюшоны сказали, что один из их собратьев обнаружил на своей лодке в море ещё живого малайца, держащегося на поверхности среди трупов, и сразу повернул штурвал обратно к Мангару, так как там имелась больница, я не стал терять даром времени. Тем же вечером я тоже был в Мангаре. Я как одержимый демоном крутил педали отцовского велосипеда, не обращая даже внимания на ливень, ибо у меня не было времени даже подумать о том, как защититься от него. Я насквозь промок и замёрз. Сильному ветру, казалось, не остановить меня. Я надеялся, что тот уцелевший ещё будет в живых, пока я не приеду в больницу. Всю дорогу у меня всё грохотало в груди. И хотя ощущение было ещё очень слабое, интуиция сверлила свою «дырочку» в моём сердце, подсказывая, что тот человек должен более-менее знать, где находится А Линг. Я всё ещё помню, как тогда А Линг отменила наше свидание, так как у неё началась лихорадка из-за китайских чернил, которыми дядя сделал ей татуировку на руке. А на следующий день, во дворе национальной школы она показала мне ту татуировку – бабочку и несколько мелких китайских иероглифов, которые я не понимал.

- Это род моей матери, – сказала она, объясняя иероглифы. – У всех в семье матери есть такая татуировка.

Значит, труп длинноволосого мужчины на пристани связан кровными узами с А Линг.

Когда я прибыл в больницу, тот малаец находился в отделении реанимации. Он был при смерти. Его окружали медсёстры, надавливали на грудь, несколько раз вводили ему какую-то жёлтую жидкость. Я беспрестанно молился, чтобы он выжил. Мне было так грустно смотреть на него, но он был моей единственной надеждой. Тот мужчина немного ещё сопротивлялся, но с каждым разом делался всё слабее, а затем умолк. Медсёстры отчаялись, а я вяло опустился на сиденье. Тот человек умер. Я и ещё несколько человек окружили его, но никто не узнавал.

Посреди толпы людей в больнице я впервые услышал его имя, а также то, что жертвы, найденные в море, возможно, подверглись атаке и были убиты людьми человека, которого зовут Тамбок. Это имя произносили испуганным шёпотом. Когда я спросил, им не хотелось особо распространяться об этом. Кто такой Тамбок? Почему он убил этих людей?

Я вернулся домой, устав крутить педали, и спрашивая сам себя: почему каждый раз, как возникает надежда приблизиться к А Линг, эта надежда всегда разбивается? Люди в капюшонах утверждали, что видели в море другие трупы, охваченные волнами, но не смогли дотянуться до них. Если всё это было предназначено, лишь чтобы проверить меня, то мне хотелось крикнуть той тёмной ночью посреди степи: я не отступлю ни на шаг! Ни на шаг! Однако я был подавлен: неужели с А Линг случилась беда? Что там произошло, посреди моря? Неужели это всё лишь часть той группы несчастных трупов?

В следующие ночи я не мог уснуть. Мысли мои блуждали. В деревне ходили разные страшные истории. Кто-то говорил, что это тела рыбаков из Вьетнама, убитых пиратами из Танджонг Джабунга. Это предположение строилось на том, что их никто не знал, не было никаких сведений о них или записей начальника порта об их поездке. Некоторые говорили, что это жители отдалённого острова, которых постигло несчастье во время поездки-сватовства. А были и такие, кто подозревал, что это контрабандисты олова, которых постигла катастрофа.

Всё это не укладывалось в моей голове. Если их постигла беда в Танджонг Джабунге, то должно быть, в июне – в разгар жаркого сезона – они не застряли в водах Белитонга, и течением их отбросило в сторону врага, то есть близ острова Берхала* или пролива Тембилахан. Также маловероятно, чтобы они были жителями мелких отдалённых островов. А как быть с той татуировкой? Малайские китайцы не имеют обыкновения проживать на удалённых островках. Контрабандисты олова? Невозможно в подобный жаркий сезон. Эти головорезы обычно прокрадываются лишь в самую суровую пору, когда дуют западные ветры. Когда они будут выходить из индонезийских вод, то имеют все шансы столкнуться с патрулём водной полиции. У их двигателей меньше сорока лошадиных сил, да и членов экипажа маловато. Эти тела не

* Остров Берхала – небольшой лесистый остров, который находится в Малаккском проливе близ Калимантана.

выглядят так, как будто они были контрабандистами. Они больше похоже на членов убитой семьи. Я напряжённо думал. Ночами ходил на пристань, чтобы наблюдать за звёздами и вспоминать Веха. Ах, если бы он был жив, то наверняка смог бы разгадать эту загадку. Как-то он учил меня особенностям южных ветров, дующих в жаркий сезон.

- В сентябре держи в море курс на Каримунджаву*, так как остров Белитонг защитит тебя от западных ветров.

Я не забыл тот урок.

- Но не плыви мимо острова Большой Салембу, там бывают ужасные штормы, – говорил Вех, указывая на небо. – Если преобладают южные ветра, поворачивай руль к Мемпаваху. Побережье Калимантана приветливое, тенистое. Там ветерки приведут тебя в соседнюю страну.

- В соседнюю страну, Вех?

- Соседняя страна, парень, находится по ту сторону архипелага Батуан**: это место, где можно обменять золото на землю надежды, а душу – на свободу. Не ступай туда, парень. Это место только для морских джиннов.

Мне не хотелось задавать лишние вопросы, когда Вех упомянул морских джиннов – зашифрованное упоминание всех пиратов и грабителей Малаккского пролива, свирепость которых стала легендарной по всему миру. Весь архипелаг Батуан находится под их контролем. В тех местах они укрываются от преследований индонезийских республиканских патрулей и королевского морского флота Малайзии. В Батуане, на земле, где не действует закон, власть принадлежит пиратам.

* Каримунджава – архипелаг в Яванском море, примерно в 80 км от города Джепара на Яве. Главный остров – Каримунджава (или Каримун).

** Батуан – два необитаемых небольших скальных острова, разделённых 250 метрами открытой воды у восточного устья Сингапурского пролива с западной стороны Южно-Китайского моря. Острова были спорной территорией между Малайзией и Сингапуром (известный как спор Педра-Бранка), пока 23 мая 2008 года Международный Суд не постановил, что суверенитет над ними принадлежит Малайзии 15 голосами против 1.

Глава 35. Соседняя страна

От бывалых рыбаков я часто слышал дурные вести о Батуане. Кроме страха и крови, оттуда не было хороших новостей. Но соседняя страна... Соседняя страна? О боже! Возможно ли это? Я вдруг ахнул. Не исключено. Сердце моё бешено застучало, в мозгу завертелись мысли: Каримата, Кертамулиа, Мемпавах, Сингкаванг – места, расположенные по прямой линии к югу от острова Белитонг. В моей голове скапливались одно заключение за другим, словно моток запутанных ниток, которые я пытался тянуть за один конец, чтобы распутать. В ту ночь я не спал ни минуты.

Рано утром я бросился в дом Лаани – шамана, заклинателя моря из племени людей в капюшонах. Чуть ли не крича, я спросил его:

- Друг мой, а где ваши мужчины наши те тела?

Когда Лаани упомянул пролив Каримата, я аж подскочил. Он же был сбит этим с толку. Мои ощущения содержали долю истины. В то же время я испугался даже этого звука. Я помчался к устью реки, глядя далеко-далеко в сторону лимана. Я вышивал целую картину, факт за фактом: обнаружение трупов, а затем обрывки рассказа Веха о направлениях ветров, и у меня побежали по коже мурашки, так как все эти отрывки складывались в единое ужасное заключение. Этого-то заключения я и боялся больше всего со вчерашнего вечера, а именно: те люди, что умерли в море, на самом деле направлялись в сторону Батуана. Они пересекли границу. Мнение моё было таково, что из Белитонга они по вертикали поднялись к Каримате, затем пересекли канал в сторону Мемпаваха, а из Мемпаваха намеревались держать путь горизонтально – в сторону Батуана. Батуан был лишь временной остановкой в пути, своего рода трамплином, тогда как истинной, конечной целью той группы людей, было место, которое Вех назвал «землёй надежды», не что иное, как Сингапур.

В Батуане их ждали пираты, которые по всем правилам, принятым у пиратов, в обмен на их имущество или те вещи, что они брали с собой, прикрепляя к своим телам, обеспечивали им проход в Сингапурский пролив. Такой метод был принят у народов кек, хоккиан, хо пхо и малайцев с тех пор Сингапуром стали управлять британцы. Такой длинный объезд через Мемпавах был всегда успешным, ибо маршрут по направлению к островам Риау или Бенгкалис находился под бдительной охраной военно-морского флота. А всё потому, что малайцы-коренные жители Индонезии слишком зависят от добычи олова. Когда же Государственная Оловянная Компания оказалась парализована, то основы их жизни рухнули. Вся рабочая сила внезапно оказалась безработной. Торговые предприятия малайских китайцев тоже обанкротились ввиду отсутствия покупателей. Экономика пошла на спад, а маленький, поначалу очень богатый остров, вдруг обеднел. Некоторые его жители, например, такие, как семейства Аснави бин Бай, Чунг Фа, Калимут, что из племени саванг, которых я повстречал на корабле Lawit, мигрировали в поисках лучшей жизни в Джакарту. Другие же – кочевники и скитальцы – вернулись в леса и реки, чтобы охотиться, заниматься сельским хозяйством, переходить с места на место в поисках пропитания. Остальные же бросили вызов судьбе. Люди, взрастившие в себе Марко Поло, – это смельчаки, перебиравшиеся через океан, бежали в Сингапур, Малайзию и даже на острова Рождества в австралийских водах, ставшие нелегальными эмигрантами. Тем более, их соблазняли родные и близкие, уже неплохо обосновавшиеся в соседних странах.

Глава 36. Берае

В тот день после полудня я не стал возвращаться домой: вместо этого я поднялся на минарет мечети «Аль-Хикма». Оттуда сверху была видна вся деревня до самой линии берега Южно-Китайского моря. Я весь съёжился, представив, как мал мой родной остров Белитонг, и в задумчивости оценивал собственное положение. Анализ, друзья! Вот, что я провёл.

Сейчас, по крайней мере, показались концы крупных комков запутавшихся нитей. Этими концами были А Линг, Батуан и Тук Баян Тула. Я понимаю, что если потяну не за тот конец, то этот смятый комок запутается ещё больше и станет плотнее и гуще, так что его будет уже невозможно распутать, или даже обовьётся вокруг моей же шеи.

Тем временем я сосредоточил внимание на Батуане. Было ясно, что других видов транспорта, идущего туда, кроме лодок, не было. Также было понятно, что туда не поедешь на рыбацкой лодке, так как Батуан – не рыболовный маршрут. Конечно, придётся всё организовывать самому, потому что другие боятся иметь дело с Тук Баян Тула. Так что мне оставался единственный выбор – арендовать лодку или приобрести её и плыть на ней одному. Все три вещи были невозможны, ибо аренда лодки была очень дорогой, и если кто-то из людей в капюшонах узнает, что моя цель – Батуан, то никто не сдаст напрокат мне свою лодку. Им не хочется, чтобы лодка шла ко дну или разбилась о шестиметровые волны, была схвачена или даже сожжена пиратами, а тем более разгромлена морской пушкой.

Купить лодку – ещё дороже. Она стоит почти сто миллионов рупий, не считая снастей, таких, как, к примеру, парус и навесной мотор не менее сорока лошадиных сил, а также логистики: рисовой крупы, лекарств, топлива и продуктов, чтобы доплыть за несколько недель до Батуана. А тем временем мой статус был – безработный, не имеющий дохода. Плыть в Батуан в одиночку тоже было невозможно. Я не шкипер, и опыта плавания с Вехом у меня маловато. И хотя он часто доверял мне честь быть шкипером, он сам всегда был в лодке. Я ни разу не выходил в море один.

Эта реальность была новым клубком запутанных нитей. Одна за другой, – всё просто, как и раньше. Я должен смочь приобрести лодку. Но к сожалению, в моей деревне не было работы для дипломированного специалиста по экономике. И я не мог покинуть Белитонг в поисках работы в Джакарте. Хоть у меня и есть диплом, ничто не гарантировало, что я скоро смогу получить работу. Тем временем, действовать нужно было быстро. У меня кружилась голова, когда я представлял себе, что сейчас, возможно, А Линг, люди народностей кек, хоккен, или малайцы, оставшиеся в Батуане, почти отчаялись, ожидая, когда их спасут. Подготовка лодки, паруса, навесного мотора должна была завершиться раньше, чем люди в капюшонах снова выйдут в море, то есть по окончания сезона, когда в этом году дуют западные ветра. Сезон южных ветров начинается в марте, а потом мне нужно сразу отправляться в Батуан. Если я опоздаю, и снова наступит сезон западных ветров, море перестанет быть судоходным как минимум на тримесяца, ибо тогда на нём в любое время могут разразиться бури. Сделать выбор мне было очень сложно.

Тут вдруг на память мне пришёл урок Ибу Муслимы в начальной школе «Отряд радуги»: первое, что нужно сделать в сложной ситуации, это составить план А. План А мне ясен: я должен как можно скорее заработать деньги на Белитонге. Как можно больше и прямо сейчас. Любым способом. И я знал, как можно быстро заработать денег. Я помчался вниз с минарета мечети на встречу с Банг Бидином, бригадиром добытчиков олова, чтобы устроиться на работу.

- Неужели этому мир наступил конец, Кал? Как может такой образованный человек, как ты, промывать олово?

- Что поделаешь, Банг, ведь другой работы нет.

- Да ты видел себя? Белый, нежный, чистый, кудрявый, как китайская лапша. Такому, как ты, надлежит скорее быть оценщиком в ломбарде.

Кули-чернорабочие вокруг меня, сложением напоминавшие чёрных горилл, презрительно смеялись надо мной, пока из глаз их не потекли слёзы.

- Вот, видишь этот насос? Его вес – сто двадцать килограмм. Его должны перенести двое. А те поролоновые трубы весят как минимум семьдесят килограмм. Ты их сможешь унести? Ты думаешь, легко добывать олово?!

- Я попробую, Банг.

Банг Бидин не учёл одну вещь – магическую силу влюблённого человека. В первые два дня меня и впрямь чуть ли не рвало от истощения; я задыхался, в глазах рябило. Я много раз отлетал назад, когда меня вышибало ударом насоса для распыления. Добыча олова была невероятно сложной работой: стоять по пояс в грязном озере и промывать песок, часами жарясь на палящем солнце. Или от холода сводило негнущиеся пальцы. Ладони мои покрылись волдырями, кровоточили и саднили невероятно, когда стеклянные песчинки попадали в шелушащуюся плоть. Когда наступал вечер, я ощущал, что тело моё раздавлено, а суставы словно отделились от него.

Но по прошествии первой недели я стал самым любимым кули у Банг Бидина, так как был самым трудолюбивым и добыл больше всех олова. Он удивился, видя, что я работаю как одержимый. Да, ты, Банг, действительно много знаешь обо олове. А вот что тебе известно о любви? Ничего.

На третью неделю и я выглядел как горилла. Моя кожа почернела как уголь, а ладони стали похожи на наждачную бумагу. Вены на руках вздулись, соревнуясь, какая из них выше. Тело моё было крепким и стойким, а дух горел, подобно металлической проволоке. По субботам и воскресеньям, если Банг Бидин не брал в аренду тяжёлое оборудование, и наша шахта не работала, я брал мотоцикл своего двоюродного брата – большую старинную Honda CB-100 – и отправлялся для занятий берае. Берае – это увлекательный способ заработка. В большой корзине я вёз рыбу, рисовую крупу, сахар, креветочную пасту, иногда – детские игрушки, домашнюю одежду и другие бакалейные товары, развешенные по всему мотоциклу, предназначенные для продажи в отдалённых деревнях. На обратном пути я вёз плоды дуриана и рамбутана, горький мёд, грибы, различные клубни, туши карликовых оленей, перепелов или продукты лесного промысла для продажи их в городе. Такая увлекательная торговля называется берае.

Однако тот мотоцикл CB-100 был слишком изношенный. Звук его клаксона грохотал так, что его было слышно аж в трёх деревнях. Переднего и заднего верха у него уже не было, поэтому, когда шёл дождь, мне в лицо нередко брызгала вода с дороги. Сиденье на мотоцикле было «ручной работы» – из подушки, набитой ватой. Его бак следовало привязывать к шасси, а фар вообще не имелось. Когда я возвращался домой ночью, мне приходилось привязывать к своему шлему фонарик, который использовался как уличный фонарь. Иногда я очень уставал. Но когда я вспоминал А Линг, которая улыбалась когда-то, видя меня за занавесками из маленьких улиток в магазине «Свет надежды», прямая и пустынная асфальтовая дорога, насколько хватало глаз, вдруг превращалась в красную ковровую дорожку. Белые цветы жасмина по обеим сторонам дороги превращались в бутоны алых роз, которые осыпали меня дождём. У грохочущего обшарпанного мотоцикла CB-100 вдруг справа и слева вырастали крылья, и я величественно парил на нём, как на ковре-самолёте. И всё это происходило как в потрясающей замедленной съёмке.

Я собирал рупию за рупией от этой каторжной работы, не знающей ни времени, ни усталости. К сожалению, хоть я и бешено искал деньги, заработанного от промывки олова и торговли-берае, явно не хватало на лодку. И я снова ломал голову. Сначала я написал нашему офицеру по связи – Моран Ле Бланш, спрашивая, можно ли мне писать и отправлять статьи для бюллетеня кампуса за небольшую плату? В ответ она не только обрадовалась, но и предложила мне дополнительную работу – редактировать статьи по экономике телекоммуникаций первокурсников, которые сгрудились на её столе. Так что днём я трудился как кули-новичок на промывке олова, ежедневно стоя по пояс в грязной воде и одетый наподобие Тарзана, а ночью был редактором научных статей Университета Сорбонна. Интересное сочетание.

По сути, чего только я ни делал, чтобы приобрести лодку, поплыть на ней в Батуан и забрать А Линг. Три месяца я с ног сбивался и еле держался на ногах, выжимал из себя на работе все соки, словно выдра, что хочет запрудить реку. Но нужной суммы денег так и не набралось. Да, в этой стране и правда тяжело заработать деньги. Сегодня днём я подался в Танджонг Падан. Часы, магнитофон, научные калькуляторы, коллекция старинных монет и марок, мантия моей альма-матер Сорбонны, рубашка, брюки, ботинки и таблички с академическими наградами из Университета Шеффилда с изображением золотого орла – золото я отковырял – всё это попало на стол старьёвщика. Но вырученных денег не хватило на то, чтобы купить лодку. А между тем, время поджимало, ибо уже наступил сезон, когда подули западные ветра. Моя лодка должна быть готова к окончанию этого сезона.

В тот вечер, вернувшись из Танджонг Пандана, я лежал в одиночестве на пристани и наблюдал за звёздами. Я делал всё, что мог, работал на грани сил, и вот, ликвидировав своё имущество, вконец выдохся. Днём и ночью в суматохе зарабатывал деньги и уже не знал, что ещё такого сделать. Я устал и почти отчаялся. Ещё я скучал по А Линг, мне так хотелось её увидеть – хоть разок! Скучал по ней до потери дыхания. Стояла поздняя ночь. Я устремил взгляд на скопление звёзд – это было настоящее волшебство. Постепенно скопление звёзд превратилось в целую картину. Всё небо превратилось в ясную картину. Я был ошеломлён ею. На той картине миллиарды звёзд рокотали, становясь перекатывающимися волнами. Вздымались грозовые тучи, кипевшие, словно морская пена, прыжками наслаиваясь друг на друга и чередуясь, такие свирепые и обильные. А затем по небу стало проталкиваться величественное судно, дрейфующее сквозь набрасывающиеся на него звёздные витки волн. Шкипер велел своим людям поднять паруса. Он достал лук и обнажил меч, желая отразить удар молнии. Глаза его горели, пронзительный голос разрывал шум моря, бросая боевой клич – вызов буре. Его длинные волосы блестели, преломляясь от ударов молнии, которую лизали волны. Какое-то мощное и странное ощущение ударило меня в грудь, словно меня приподняли, и я сделал резкий скачок. Тут я побежал к краю пристани и громко крикнул:

- Я построю лодку!! Слышали?! Я построю лодку собственными руками!!

Глава 37. Магия способна пересечь море

Картина в моей голове прояснилась, и это заставило меня нервничать ещё больше. Обнаружение тел могло означать две вещи: их настигли в море гигантские волны или они не смогли договориться с пиратами, после чего их убили, а лодки потопили. Не могла ли и А Линг оказаться в той безрассудной группе? Неужели эта молодая девушка из народности хоккиен решилась отправиться в полное опасности плавание и иметь дело с пиратами, которые безжалостно убивали людей просто из забавы?

Я снова вспомнил взгляд А Линг. В том взгляде была заключена сила её предков, отважных мигрантов-хоккиен, проникших на малайские земли шестьсот лет назад. Так что было вполне возможно, что она была в составе той группы, и теперь её судьба неизвестна. Вполне возможно, она находится на полуострове Мерсинг в Малайзии, или в Батуане, Телук Кумае, Мемпавахе, Сингкаванге, в Сингапуре или даже на островах Рождества в проливе Каримата. Или может, она была сейчас посреди моря, борясь за жизнь, а возможно, что уже была трупом. Грудь моя сжалась. Я посещу все эти места. Я буду искать А Линг и найду её, с чем бы мне ни пришлось столкнуться, и что бы ни случилось, ибо я объездил уже полмира в поисках её. Я хочу найти её, даже если это разобьёт мне сердце.

С момента обнаружения трупов я каждый день наведывался на пристань. И с каждым днём я всё больше убеждался в верности своей теории и искал способ добраться до Батуана. И хоть я нервничал, я был сосредоточен на одной цели: найти А Линг. Я даже забыл о своей зубной боли. Но проблема заключалась в том, что всякий раз, как я упоминал Батуан, малайские рыбаки или люди в капюшонах сразу отворачивались от меня и меняли тему разговора. Так как я продолжал настаивать, Лаани пришёл в раздражение.

- Ну хорошо, я объясню тебе, Кал, но больше не спрашивай потом. Батуан – не место для рыбной ловли. Рыбаки туда не заходят. Ты можешь просто плыть со мной до Мемпаваха. А дальше оттуда куда ты хочешь? Даже не пытайся, ибо от тебя останется потом одно только имя.

Я научился читать лицо отца, так что смог прочитать все впечатления на лице Лаани: он вынужденно заговорил о Батуане, ибо многих рыбаков постигли несчастья на этом необитаемом острове.

- Эти острова, Кал, как билет в один конец – в могилу. Если ты доберёшься туда, не мечтай потом вернуться назад. Там никто не выживает. Море там с каменистым дном, ветры сильные, волны гигантские, и если тебя не убьют пираты, то твоя лодка пойдёт ко дну, её разнесёт в щепки морская пушка. Это же приграничный район, там опасно! Там остался в живых только один человек… Ах!

Лаани побледнел, и пожалел, что оговорился. Я надеюсь, что тот человек выжил автоматически.

- Кто это, Ни?

- Неважно, Кал. Забудь. Возвращайся-ка домой.

Лаани вытянул якорь и отплыл прочь, уклонившись от ответа. Я закричал:

- Ни! Кто это?

Но он проигнорировал. Казалось, он поклялся хранить это в тайне.

- Ни!!

- Возвращайся.

- Ни, это важно! Ни!

Я бежал по помосту пристани, следя за скорости лодки.

- Этот человек опаснее пиратов, Кал. Он держит под контролем весь пролив Каримата. Возвращайся домой.

- Ни, кто это?! Ну же, мы ведь с тобой дружим так давно: с самого детства!

Я умолял. Лаани перестал грести. Он пребывал в раздражении, но не был бессердечным. Как и в целом все люди племени, носящего капюшоны-саронги, он был действительно верным другом. Часто из-за такой слепой верности в дружбе им даже приходилось попадать в тюрьму. Он начал грести в мою сторону. Жестом попросил меня запрыгнуть в его лодку. Я разозлил его.

- Ты, Кал, стремишься в Батуан из-за любви?

Я молчал, а он всё ещё требовал ответа.

- Что поделаешь, Ни.

- Ты с давних пор был упрямцем.

Лаани пытался отговорить меня. Но я словно окаменел.

- Ты готов умереть ради любви? Понимаешь, насколько ты сумасшедший? Я не сообщу тебе, кто тот человек! Это опасно!

- Кто это, Ни? Почему ты так боишься?

- Знаешь, Икал, может быть, те люди, чьи трупы мы обнаружили, умерли не в Батуане, их убил сам тот человек! Я вот шаман, но не стою и кончика его ногтя. Он может приказывать волнам приносить ему новости! Может велеть ветру убить человека! Но у меня развязался язык, и возможно, после этого я пострадаю.

Я продолжал упорствовать.

- Если с тобой случится несчастье, я не буду плакать над твоим трупом. И ты умрёшь, Кал, посреди моря, но только не забудь, что я с пеной у рта запрещал тебе!

- Назови мне его имя, Ни!

- Не пытайся узнать, Кал. Возвращайся лучше домой. Он единственный колдун на этих землях, чьей магии не может противостоять море.

У меня волосы встали дыбом. Ни у одного колдуна или шамана нет магии, способной пересечь море. Кто же настолько могущественен? Это и есть причина страха Лаани? И мне просто стоит вернуться, как он советует, и забыть о Батуане и об А Линг?

- Кто этот человек, Ни?

Лаани растерянно посмотрел на меня. Давно будучи моим другом, он понимает, что если я дал клятву, то её невозможно вернуть назад. И он сдался. Осторожно подойдя ко мне, он с тревогой прошептал имя, которое я когда-то знал. Имя демона.

- Это Тук Баян Тула. Кал.

Я был ошеломлён. Насколько мне было известно, Тук Баян Тула умер. Просто невозможно пережить цунами на таком маленьком островке посреди моря, как остров Ланун. Да и сам тот остров ушёл в море. Хотя до меня доходили слухи. Иногда рано утром можно было видеть человека в длинном чёрном плаще с завязанным вокруг пояса хлыстом из кожи ската и совой, сидящей на насесте на носу лодки. Сам он грёб стоя, спокойно рассекая гладь реки Миранг, а затем растворился в тумане. Голова у него была покрыта чем-то вроде чёрного зонта, хотя никакого дождя не было. Считали, что это был не кто иной, как Тук Баян Тула!

Тот факт, что Тук Баян Тула был как-то связан с найденными трупами, изменил всю мораль моего плана, и я осознал, что моя экспедиция на Батуан будет не такой лёгкой, как я рассчитывал. Экспедиция на Батуан станет для меня самой опасной. Намного опаснее даже, чем наши с Араем отчаянные путешествия по Европе и Африке. Как бы мы ни рисковали в Европе или Африке, риск был всегда предсказуемым: голод, ограбление в бедной Восточной Европе или во внутренних районах Африки, попадание в ловушку и драка с нелегальными иммигрантами или попадание в полицию из-за нашей переписки. Однако Тук Баян Тула и море – совершенно разные вещи. Горькая смерть поджидает в море. Так говорит старинная малайская пословица. Характер моря и нрав людей, живущих там, совершенно непредсказуем. Люди могут пострадать в море только от того, что их лодка опрокинется в воду. Никто не придёт там на помощь. Крики о помощи заглушит рёв волн, и тогда человек утонет и умрёт за пару минут. Итак, если вам немного повезёт, или не очень повезёт, и даже на самом деле совсем не повезёт, и вы выплавите, держась в обнимку с кокосовым орехом, то вокруг не будет ничего, насколько хватит глаз, только море. Вас сжимает в тиски море, пожирают улитки и древоточцы, осаждают акулы, а вы сами изо дня в день – тяжело дышите, барахтаясь между жизнью и смертью.

Я слышал раньше в больнице об одном безжалостном человеке, который, возможно, убивал раньше людей в море, а теперь появился ещё и Тук Баян Тула. У меня голова шла кругом. Я не осмеливался иметь дело с этим наполовину призрачным типом. Было достаточно старого опыта с Махаром и нелепым Societeit de Limpai на острове Ланун. И если ещё к тому же моя мать проведает, что я связался с миром язычества и колдовства, меня ещё, чего доброго, могут побить камнями.

Но что делать: окрестности пролива Каримата находятся под контролем Тука, а тот пролив – единственный путь в Батуан. К тому же, Батуан для меня всё ещё был овеян мраком тайны, так что Тук – мой единственный источник информации, и нет другого способа попасть в Батуан, кроме как встретиться с Туком. Если бы тот малаец не скончался так скоропостижно в больнице в Мангаре, или если бы тут был Арай, всё было бы намного проще. Сейчас мне придётся со всем иметь дело самому.

Я пришёл к выводу, что Тук Баян Тула – мой единственный шанс. В конце концов, он когда-то был самым грозным из всех пиратов в Малаккском проливе. Может, мне и не потребуется добираться до Батуана, и будет достаточно беседы с ним, и я смогу узнать у него про А Линг. Мне стало вдруг грустно, когда я представил себе, что в такой сделке потребует взамен Тук, например: принести в жертву моих близких: отца, мать, или даже себя самого. Но взвесив всё, знаете, к какому выводу я пришёл, друзья? Я был готов торговаться даже собственной жизнью, если увижу А Линг хоть раз.

Глава 38. 5 серебряных монет

Даже флагштоки могут иметь уши. Уж не знаю, откуда, но пошла молва о том, что я собираюсь построить лодку, и меня стали обвинять в том, что у меня не всё в порядке с головой. Дошло до того, что я не осмеливался даже ходить через рынок, ибо был не в состоянии изо дня в день выносить осуждение.

- Я слышал, что ты хочешь построить лодку из-за любви, Кал? Хочешь плыть в Батуан? – c издёвкой спросил Семаун Барбара.

Шайка ищеек в кафе рассмеялась. Я стал всеобщей мишенью. Не то кафе я выбрал – позади рыбного рынка. Это заведение малайцев-мерзавцев. Мне следовало бы зайти в кафе, что на доке для кораблей, «штаб-квартиру» людей из племени саванг. Хоть на вид оно и зловещее, но там можно безмятежно поговорить. Мне никогда не хотелось лезть в чужие дела.

- Если говорить начистоту, то ты не выглядишь как судостроитель, Кал, – внёс свою лепту Мунаф Катаканлах.

- Плыви-ка лучше к проливу, и ты почувствуешь себя как тот Тамбок, привязанный к якорю и опущенный ко дну. Ты ведь видел недавно его труп на национальной футбольной площадке? – заявил Сатам по прозвищу Сатам Бензин.

Люди гримасничали от страха, и при этом глядели, растерявшись, на Сатама и его окружение. Словно называть это имя в разговоре было неблагоразумно, словно среди множества людей находился союзник Тамбока, и он передаст ему, кто именно произнёс его имя.

- Вот такие дела, друзья, сегодняшние школы больше не готовят умных людей, они готовят душевнобольных, – и раздался взрыв смеха.

Я промолчал.

- Строить лодку?! Ха! Ты и порванную цепь от велосипеда отремонтировать не мастак! – рявкнул Эксьен, повернулся и занял позицию справа от меня.

Он – не кто иной, как главарь всех этих мерзавцев. Смех и насмешки шли друг за другом. Я наклонил голову и поглядел на свою чашку кофе. Мне это было безразлично. Никто не выступил в мою защиту. Зайнул-вертолёт тоже был членом шайки Эксьена. Я взглянул ему в лицо: ему как будто хотелось продолжить меня осуждать, но поглядев на меня, он отвернулся, не решаясь высказаться.

- Твой отец и вся твоя семья из поколения в поколение были носильщиками-кули на шахте, где тебе построить лодку?!

Эксьен, сорока семи лет, был самым раздражающим типом в нашей деревне. Такой кривой дылда, который гримасничал, и с лицемерным, саркастическим видом ухмылялся, был женат сразу на трёх женщинах. Если у кого и было какое-нибудь уничижительное прозвище, то наверняка именно он стоял за этим, придумав и пустив его в ход первым. Берахим Харап Тенанг (Просьба соблюдать спокойствие), Танчап (Экран) бин Селиман, Мурахам Книжка с картинками, Мухаррам Разумный, Мархабан Отдать честь, Муршиддин 363 – всё это было плодами воображения Эксьена.

Эксьен – человек, исполненный внутреннего желания оскорбить, да и на лице его постоянно читалось намерение высмеять любого. Нет числа тем малайским девушкам, которые не хотят выходить из дому из-за боязни получить какое-нибудь унизительное прозвище, прилепляемое им Эксьеном: к примеру, Фатима Китайская Паркия* – только потому, что ростом она выше большинства малайских женщин.

- Длинновязая, как китайская паркия, – говаривал Эксьен.

_________________

* Паркия (Parkia speciosa) – высокое тенистое дерево с плодами в виде лезвия меча длиной 30 см. Каждый плод содержит 10-18 семян, которые неприятно пахнут, но употребляются как овощи.

Михах была оскорблена прозвищем Мидах с трудом дышащая* по той причине, что форма носа этой женщины и впрямь производила впечатление. Так что Эксьен был ни кем иным, как персонажем-убийцей в кино. Настоящее имя Эксьена была Масридин бин Йакуб Умар. Он мечтал в прошлом стать кинозвездой, но не смог, и в конце концов ему пришлось смириться с прозвищем Action**, иначе говоря, Эксьен, и носить его всю оставшуюся жизнь. Вот вам доказательство, выплёскивающее дурное отношение, – это всё равно, что шлёпнуть ладонью по мокрому подносу – брызги попадут тебе же в лицо. Закон кармы определённо действует.

Но одержимость Эксьена никогда не ослабевала, так что его поведение было непредсказуемым. Он чувствовал, что за ним всегда следует камера. Что бы они ни делал, куда бы ни шёл, он всегда подбирал жесты, манеру говорить и одеваться, молчать, сидеть или стоять так, будто в данный момент на нём фокусируется камера, и он появляется на экране в нужном ракурсе. Во время разговора с ним он иногда бессмысленно выглядел ради воображаемой камеры, находившейся в его возбуждённых мозгах, но фактически его никто и никогда не снимал. Это было помешательство номер тридцать три – желание попасть в телевизор.

Однако Эксьен пользовался большим уважением. В его шайке много людей. Иначе и быть не могло: он лидер очень известного объединения шахматистов «Восточные рыцари» – клуба, в котором собираются первоклассные шахматисты, не имеющие себе равных. Эти восточные рыцари часто собирались в кафе «Разве ты больше не помнишь?» Там – в самом большом кафе в нашей деревне – их штаб-квартира. Возможно, в среднем там каждое утро подавали по семьсот пятьдесят чашек кофе, и изо дня в день расставляли десятки шахматных досок. В том кафе тусовались от безделья сотни малайских мужчин, закатывающих рукава, чтобы поесть, и потеющих, когда насытятся. Среди них иногда замечали Мак Чик Мариам, которая часто обучала шагам игры в шахматы по системе Карпова.

Услышав мой план построить лодку, который они сочли нелепым, члены клуба «Восточные рыцари» стали делать ставки – кто деньги, кто – бойцовых петухов, а кто – бойцовых голубей и домашних уток. Махмуддин Забывчивый заключил пари с Мустаджабом Чарльзом Мартином Смитом на то, что, если мне удастся построить лодку, он готов платить целую неделю за кофе Мустаджаба. Сам же Мустаджаб Чарльз Мартин Смит поспорил с Мунавиром Дурные Вести и Садери Копиркой – секретарём деревенской администрации, сделав такую же ставку. Мустаджаб Чарльз Мартин Смит и впрямь был чудом***. Он тщательно просчитал весь сценарий своей хитрой ставки.

- Я, в конце концов, всё равно выиграю бесплатный кофе целую неделю, вот увидите!

Мустахак Дэвидсон своей ставкой откровенно насмехался надо мной: если я смогу построить лодку, он осмелится пронестись на своём мотоцикле по рынку, завязав глаза чёрной тканью и сев задом наперёд. За этим последовал взрыв смеха посетителей кафе. Люди хо пхо просто сходят с ума от пари и часто делают ставки друг против друга. А Нгонг поставил против А Тонга, что, если у меня получится построить лодку, А Нгонг осмелится проглотить три круглых серебряных монеты по пять рупий, и он заплатит за А Тонга. Однако если лодка не будет закончена, А Тонг должен будет заплатить ему вдвое больше и вдобавок провести ночь в самой зловещей могиле на старом кладбище народа хо пхо. Расположенная там могила владельца судна, перевозящего табак, и впрямь наводит ужас. В той могиле в прямоугольной стеклянной нише стоит фото хозяина – лицо его холодное и исполнено серьёзности. Однако в определённые ночи то фото улыбается. Это и впрямь страшно. Мне известно, что для людей хо пхо тот факт, построю я лодку, или нет, на самом деле не имеет значения. Им интересна сама эта безумная сделка. А Нгонг и А Тонг ухватили друг друга за ухо. В отличие от пари Эксьена и его шайки, они делали ставки исключительно ради того, чтобы унизить меня психологически.

Эксьен снова повернулся, заняв на этот раз позицию позади меня, у окна, и, плавно покачиваясь, прочитал сатирическую частушку-пантун:

* Sesak Napas – (индонез.) – «С трудом дышащая».

** Action – (англ.) – «Мотор», то есть команда на съёмках фильма.

*** Мустаджаб – (араб.) – «Чудо».

Послушай-ка хорошенько, парень…

Завязь плода хлебного дерева – далеко не плод нони*.

По виду морщинистая, на вкус – пресная.

Если Икал построит лодку,

То вода в море станет пресной.

Сотни посетителей кафе захохотали, услышав это, а увидев, как Эксьен шагает, широко расставляя ноги крест-накрест, демонстрируя, как тянут лодку из ангара на пристань, грохот хохота стал ещё громче. Я чувствовал, что в сердце мне всадили копьё. Заплатив за свой кофе, я схватил сумку и убежал. Но я не забуду ставки, сделанные каждым из них.

* Нони – плод сырного дерева моринда (Morinda citrifolia) семейства Мареновые, имеющего много преимуществ, в том числе используется как слабительное, а также снижают высокое кровяное давление, его листья используются как лекарство от болей в животе, корни и кора содержат красный краситель, используемый в батике.

Глава 39. Изготовитель балансировочной доски

Пока я не удалился оттуда, крутя педали велосипеда, до моего слуха всё ещё доносился людской хохот. Самым громким был, разумеется, смех Эксьена.

Инцидент в том кафе лишь ещё больше всё усложнил для меня. Меня поразили четыре вида беспокойства. Во-первых, я сомневался, ибо у меня вообще не было опыта в строительстве лодок. Во-вторых, я был полон решимости доказать Эксьену и всем жителям деревни, что я способен построить лодку, но я устал от этой глупой решимости. В-третьих, из-за Тамбока. Так мало было информации об этом человеке. Тамбок производил впечатление свирепого человека, до смерти пугающего, загадочного, да ещё с этой своей татуировкой. Почему он наводил такой страх? Почему всё больше людей стали мешать мне плыть к Малаккскому проливу не из-за сильных волн, а из-за Тамбака? Наконец, последняя тревога моя была связана с тем, что я почувствовал себя проклятым – проклятым из-за чего-то невозможного. А это значит, что лодка должна быть, так как я должен был плыть в Батуан, и после стольких стараний у меня просто не было иного выбора, кроме как самому построить эту лодку.

Проклятие создавало такую картину в моей голове всякий раз, как я пытался сомкнуть веки, чтобы заснуть: моя лодка с парусом, палубой, носовой частью, кормой, рулём, машинным отделением, якорем, штормовыми огнями и такелажем. Эта лодку плыла в моём воображении, мучая меня всю ночь.

Строительство этой лодки автоматически превратилось в план Б, бывший поправкой к бывшему плану А. Я и впрямь нервничал. На самом деле я не мог построить лодку. Я, Икал, сын чернорабочего с шахты, намного разбирался в вопросах учёбы, а не в строительстве лодок. В нашей семье не было ни одного строителя лодок. Никто не мог предположить, что в нашем многочисленном клане появится хоть один такой строитель. Мы из поколения в поколение были лишь рабочими на оловянной шахте, так что в словах Эксьена была доля правды. Однако разве я когда-нибудь отказывался просто так от своей мечты? Я всегда твёрдо придерживался веры: благодаря мечте, которой я дышу, я могу построить не только лодку, но и даже корабль размером с Ноев ковчег.

И своим первым шагом по плану Б я сделал визит к Мапанги – лодочнику из членов племени людей в капюшонах – на берегу реки Линганг. Когда я прибыл, его на месте не оказалось, так что я просто вошёл в просторное помещение типа ангара, где он делал лодку. Затем не произошло ничего, за исключением того, что я был невероятно поражён, увидев лодку, сделанную Мапанги. Субханаллах – та лодка была такой большой, словно целый класс в начальной школе. Средняя длина её прохода – около четырёх метров. Крепкая и красивая, она стояла на подставке. И хотя лодка ещё не была завершена, она получила красивое имя: «Свет алмаза».

«Свет алмаза» была весьма величественна, выполнена в классическом стиле, и устойчива перед натиском волн. Это и впрямь был шедевр старого Мапанги. Не было видно не одного торчащего гвоздя, всё держалось на деревянных колышках. Лодка пока ещё была полая, так как не была зашпаклёвана. Левый и правый бока лодки всё ещё были голыми, не покрытыми лаком. Я часто вижу лодки и катаюсь на них. Пока я ещё не умел разговаривать, отец часто сажал меня себе на плечи, чтобы я смотрел на лодки на пристани Оливир. Однако я никогда не заглядывал под палубу и не видел каркас лодки в то время, пока над ним шла работа, как видел это сейчас. Я никогда не понимал, насколько может быть сложной конструкция лодки. Вы только взгляните, как прочно прикреплены эти рёбра друг к другу, и как изящен кончик носа лодки, напоминающий узел шали, сжимающий зубчики досок и образующий острый элегантный треугольник, чтобы пронизывать волны, и как прекрасна эллиптической формы палуба, как молодцевата корма, похожая на пару симметричных, кубических плеч, что обнимают своими сильными руками плотные ряды досок, что изгибаются сзади, а затем спереди сужаются – как уши у свирепого дикого зверя, формируя выносливость лодки. Благодаря своей тонкости она способна преодолевать течение, а благодаря ловкости – скользить по воде.

Я поражённо щёлкнул языком. Глядя на «Свет алмаза», в глубине сердца я испытывал прекрасное впечатление от такой традиционной лодки: она была сродне музыке. И эта композиция из досок по бокам, и гармоничная гидродинамика, и мелодичная оснастка. Я судил по деталям работы Мапанги, и с первого же взгляда мог определить уровень сложности строительства лодки. Пластину из древесины фебе семейства лавровых цвета чёрного камня длиной не менее двадцати метров, такую же упругую, как сталь, могли согнуть руки плотника высшего, суфийского уровня. Рёбра, прикреплённые к задней части корпуса листами железа, также были плодами умелой ковки кузнеца – мастера своего дела. Установка этой пластины из чёрной древесины дерева фебе в крепление балки на корме – и одновременно в носовую часть – должна происходить одновременно. Для этого требуются по меньшей мере четыре человека. Разработать изгиб прямоугольных досок таким образом, чтобы они не налезали друг на друга, да ещё были эластичными, при том, что от холода они сжимаются, от жары расширяются, а со временем стираются, требовало интуиции, основанной на многолетнем опыте. Следя за очертаниями лодки, динамично движущейся по поверхности моря, быстро повинующейся ветру, устойчивой к ударам волн и одновременно потрясающе красивой – как произведение искусства, понимаешь, что тут требуются прикосновение, ощущения, глаза и душа мастера. Так что построить лодку – всё равно, что изготовить балансировочную доску. Доска в руках строителя лодок – всё равно, что молодые листья кокосовой пальмы для кулинара, готовящего кетупат*. Строитель лодок должен быть одновременно плотником, кузнецом, терпеливым специалистом по оснастке, художником и математиком. Такой судостроитель – это молчаливый герой, который никогда не пишет песен. Таков Мапанги, таковы его четверо сыновей – люди в саронгах, никогда не ходившие в море, крепкого сложения, словно Конан из Кимерии, посвятившие, подобно своим предкам, всю жизнь строительству судов. А что я? Возможно, я и преодолел самые большие трудности в своей жизни, сделал то, что другие люди считали невозможным. Но вот лодка… Лодка – это совсем другое дело, это что-то возвышенное, находящееся далеко за пределами моих способностей. Лодки и море всегда содержат в себе непередаваемое впечатление. Лодка – место обитания посреди океана, единственный оплот против дождя и шторма. Оплётка из дерева фебе длиной пятнадцать метров при собственном весе лодки тридцать пять тонн, две мачты с парусами высотой по шесть метров каждая, с размахом парусов двенадцать метров, руль, корпус, палуба, трюм, носовая часть, корма, система машинного отделения, тысячи деревянных колышков, такелаж: как мне всё это объединить? Я не знаю, с чего следует начать, не говоря уже о том, чтобы заставить лодку плыть, даже держаться на поверхности. У меня не укладывалось это в голове. На данном этапе построить лодку – это как ставить торчком мокрые нитки**.

Я медленно положил обе ладони на корпус «Света алмаза». Я был в восторге. Затем я потёр лодку от кормы до носа, глядя на горделивую мачту, и ещё сильнее зауважал эту лодку. Аромат древесины фебе проник в мой нос и сжал мне все внутренности. Эта гора Булукумба*** обладала аурой завоевателей. И я впервые в жизни забеспокоился из-за своей мечты. Сотворить такой величественный шедевр мне не под силу.

Моё восхищение «Светом алмаза» и понимание сложностей при её изготовлении пронзили мою грудь, как острый предмет. То был удар пессимизма из-за того, что я не смогу построить лодку. Лодка была плодом моей самой дикой фантазии, которая парила в моей голове, полной иллюзий долгими ночами, когда я не мог уснуть. И вот та лодка утонула. Куда мне деться в своей деревне? Меня жестоко осудит Эксьен с бандой своих отморозков. И, что ещё хуже, я не могу отправиться в Батуан на поиски А Линг. Меня охватило болезненное чувство пустоты, давило мучительное ощущение провала. На этот раз испытание судьбы и правда загнало меня в угол своим душераздирающим выбором. Таким выбором была реальность, которой я боялся всё это время, – то, что мне следует начать забывать А Линг, несмотря на то, что каждый мой вдох, каждая пульсация в моих венах отказывались делать это.

Это так горько. Я закрыл рукой лицо. Лодка Мапанги согнула меня, доведя до паралича. Я был совсем близок к отчаянию. И вдруг неизвестно откуда я услышал весёлый голос:

- Икал! Ты можешь построить её, поверь…

Я был ошеломлён, оглядываясь по сторонам, но никого рядом не было.

- Разве ты не был всегда способен сделать что угодно, парень?!

Такой нежный, радостный, приободряющий голос. Но не было видно никого, кто бы тут разговаривал.

* Кетупат – десертное блюдо, представляющее собой рис, сваренный в квадратных кулёчках-пакетиках из пальмовых листьев.

** Ставить торчком мокрые нитки (индонезийская пословица), то есть браться за заранее невыполнимую работу.

*** Булукумба – гора в Индонезии.

- Что такого сложного в постройке лодки? Это прикладная геометрия, простая, базовая геометрия.

Я обернулся в поисках того, кому принадлежал этот голос, и который до сих пор скрывался от меня.

- Тут немного физики, так что скорость лодки подсчитать не составит труда… Это легко.

Грудь моя расширилась. Чей это голос? Мне было любопытно. И тут вдруг на груде балок передо мной подпрыгнул силуэт. Он покусывал травинку. Волосы у него были вьющиеся, жёлтые, лицо как всегда весёлое, а в умных глазах был блеск. И я воскликнул:

- Линтанг!!

Глава 40. Лодка "Астероид"

Я крепко обнял Линтанга, поднял его и закружил в объятиях. Мой одноклассник, сосед по парте – как же я по нему соскучился! Он полностью превратился во взрослого мужчину. Его вьющиеся волосы по-прежнему отливали жёлтым блеском, а глаза всё так же задорно сияли, излучая ослепительный свет интеллекта. Он был худым, но крепким и поджарым, как и его отец. Руки у него сильные, как дерево, с расползающимися «усиками» вен, возникающими обычно от частого поднятия тяжестей.

Он всё такой же, с тем же взглядом в глазах, как тогда, когда мы впервые встретились с ним в первом классе начальной школы «Отряд радуги».

«Как быстро ты будешь готов принять подарок, друг?» – вот что всегда означал свет его глаз.

- Мы сделаем лодку, что будет ещё лучше этой, парень!

Вы только послушайте, что говорит этот цветок пилеи! Капли воды падают на её листья, и она разбрызгивает пыльцу по всему лодочному ангару и по всему миру. Всё вдруг изменилось и воспряло! Всего одна его фраза может возвысить мой дух до небес!

- Это правда?

- Мы построим лодку «Астероид», Кал! – воодушевлённо воскликнул он, запрыгивая на палубу лодки Мапанги.

Ах, что это ещё за «Астероид»?

Я наблюдал, как он шагает взад-вперёд с кормы до носа: казалось, он обдумывает какую-то магическую формулу. Линтанг Самудера Басара, мой сосед по школьной парте, родился и вырос на побережье. Он – старший сын Шахбани Маулана Басара, который был ни кем иным, как выносливым рыбаком. Так что я предполагал, что Линтанг знает, что говорит. Грудь моя была готова взорваться от этой волшебной идеи – построить лодку «Астероид».

- Что это за лодка такая, парень?

- Она будет немного короче этой, всего одиннадцать метров. Это должно быть нечётное число. Она будет тоньше и легче, из стружки.

Где мы наберём стружку на одиннадцать метров?

- Откуда взять стружку? Кто поможет мне таскать её из леса?

- Вот он! – Линтанг, посмеиваясь, указал на крупного человека размерами с дверь, молчаливо стоявшего рядом со мной.

Человек откашлялся: он был низкого роста и грузный, как медведь гризли. Я изумился – там стоял Самсон. Не успело пройти моё изумление, как Самсон сказал:

- Ты не один, парень!

Я не понял, что имеет в виду Самсон, но тут же был невыносимо потрясён, увидев, как через заднюю дверь ангара один за другим входят они. Они – это мои герои, сдержавшие клятву верности и дружбы, «Отряд Радуги»: А Кьонг, Шахдан, Сахара, Кучай, Фло, Трапани и Харун.

Я приблизился к ним. Мы пожали друг другу руки и заключили в крепкие объятия. Настоящие воины «Отряда радуги», неподвластные времени. Но куда же делся волшебник Махар?

Внезапно вошёл человек с длинными волосами, одетый во всё чёрное. Солнце светило прямо ему в спину, так что лица его не было видно. Он повернулся, так что я мельком разглядел его лицо и свет в глазах. Этим человеком был ни кто иной, как Махар! Он подошёл ко мне.

- Не беспокойся из-за Тук Баян Тула, парень! – легко убедил он меня.

А Кьонг, давний верный последователь Махара, немедленно встал рядом со своим боссом.

- Я помогу тебе отыскать мою кузину, – сочувственно заявил он.

Затем в ангар вошли и другие, скрываемые от меня отблесками солнечного света. Я подходил к одному за другим и ахал: это были Муджис-дезинфектор, сотрудник филиала Банка Республики Индонезия, бросивший университет специалист по электронике, музыкант-органист и капитан порта на пенсии. То были члены Societeit de Limpai – группы странных людей, искателей приключений в оккультном мире под предводительством Махара, все в строю и в полном составе. Все были готовы взять на себя новую авантюрную миссию, чтобы помочь мне.