Юрий Смирнов (1933 – 1978) – такое же простое и легко забываемое имя, как Сергей Петров или, скажем, Сергей Марков. Впрочем, были в нашей поэзии имена такие же «невзрачные», но малоизвестными их носителей никак не назовешь: Юрий Кузнецов, Павел Васильев, Владимир Соколов, Николай Тряпкин. Но Юрию Смирнову не повезло – он и при жизни не ходил в «первачах» и, хоть и выпустил несколько замеченных читателями и критиками книг, после смерти оказался почти забыт.
Казалось, еще немного, и забвение будет полным. Но от такой печальной перспективы автора спас известный современный поэт, мастер «краткостиший» и палиндромов Герман Лукомников. Смирнов был хорошим другом его дяди, и мальчик в детстве не раз видел «дядю Юру», а порой и бывал у него дома. Став постарше и сильно увлекшись поэзией, Герман часто удивлялся, почему Смирнова так мало знают. А уже в нулевых смог хотя бы немного поменять положение вещей – составил наиболее полную книгу талантливого поэта.
Одно из вошедших в книгу стихотворений кажется автопортретом Смирнова, которого многие не знали и до сих пор не знают по имени:
***
В полынье ночного неба
Звезд не часто.
Опустил рога троллейбус,
Спит начальство.
Спит пожарная охрана,
Сдав техминимум.
Князь Пожарский спит у храма
Рядом с Мининым.
Звезды светятся не часто,
Всех не видно.
За невидимых отчасти
Мне обидно.
Очень стоящие звезды
Есть меж ними.
Это мы не знаем просто
Их по имени.
О судьбе собственных стихов Смирнов писал довольно мрачно и, кажется, не верил, что они надолго переживут его. Но они живут, хоть и не стали достоянием широких масс.
***
И я уйду, когда приспеет время.
Стряхну с себя людских желаний бремя
И стану принадлежностью земли.
Частицы, что недавно были мною,
Размытые весеннею водою,
Ветра развеют в прахе и пыли.
Я распадусь, как древняя держава,
Что долго в страхе недругов держала.
Стихи мои останутся одни.
Так после поражения Египта
Остались целы только манускрипты,
Со временем погибли и они.
О том, как умер Юрий Смирнов, до сих пор нельзя получить внятной информации. Кажется, этого толком не знают даже вдова и дети. Нашли его мертвым на заднем крыльце ЦДЛ. Писатель Георгий Елин писал в дневнике, что считает эту смерть криминальной, но никакого расследования не было. Спустя два года вышел довольно объемный сборник «Знаки», а потом наступило почти полное молчание на 20 с лишним лет. Да и сейчас оно толком, кажется, не прервано…
***
Мужское дело - на бульваре
Читать газету и стучать костями.
И вовсе не мужское это дело
Решать серьезные вопросы.
Пусть женщины—хранительницы рода—
Собравшись вместе, взвесят всё разумно
И разрешат судьбу Войны и Мира!
...Мужчины пусть в тени
Играют в кости.
***
В шашлычной шумно, дымно, людно…
Едят за совесть, не за страх.
Плывут над головами блюда
И оседают на столах.
Тут мало сходства с рестораном.
Куда-то подевалась лень.
Тут с увлеченьем и стараньем
Съедают сто баранов в день.
И даже днем в дверях шашлычной
Толпится всяческий народ.
Такой издерганный обычно –
А тут стоит и тихо ждет.
Работник из прокуратуры
И бывший вор спешат сюда,
Поскольку тут ведь не халтура,
А настоящая еда.
***
Темный город засыпал.
Снег февральский, снег метельный
Мостовые засыпал,
Лег рубашкою нательной.
Час, другой, и город спит,
Только изредка спросонок
Будто бы попросит пить,
Беззащитный как ребенок...
И в подушку головой.
А к утру ему приснится,
Как по выси голубой
Прогрохочет колесница.
Апрель сорок пятого
Цветочный ряд. Тишинский рынок.
Аляповатый цвет картинок,
В мешочках белых семена.
Они по виду неказисты -
Черны, бугорчаты, землисты,
Роскошны только имена.
Черны хозяйки их, старушки,
Стоят прижатые друг к дружке,
Роняют мудрые слова.
Повыгорели их салопы.
А над Восточною Европой
Апрельской силы синева.
Забудем скоро мы о снеге,
Петуний, сальвий, аквилегий
Имея пред глазами вид.
Средь толчеи базарной, спешки,
Как идол, сидя на тележке,
Тихонько едет инвалид.
Он в очередь встает степенно
В ряду, где деньгам знают цену,
Где дух расчета не ослаб.
Старуха, расстегнув шубейку,
Покорно достает копейку
Рукой, коричневой как краб.
У старой прохудилась кровля,
Копеечна ее торговля,
А осенью дожди польют.
Когда подаст медяк старуха,
Об истинном величье духа
На небе ангелы поют.
О первой лошади
Влага капала с небес
На зеленый выпас.
Через фикусовый лес
Топал мезогиппус.
Вспоминая о хвоще
И хвостом махая,
Думал гиппус: «Жизнь вообще
Штука неплохая».
Вдруг пришлось замедлить бег,
Поперек—лиана,
Сбоку—получеловек,
Полуобезьяна.
Волосатою рукой
Он сжимал дубину
И почесывал другой
Меж лопаток спину.
Любопытен гиппус был,
Прямо как мальчишка:
«Это что за гамадрил,
Наглая мартышка?»
И бесхитростно вперед
Гиппус тот подался...
Показал событий ход,
Как он ошибался.