В начале лета в нашей деревне объявился новый жилец. Невысокого роста, худобастый, с цепким, как таящаяся вдоль тропинок повилика, взглядом, он отличался от местных мужиков необыкновенной серьезностью. Свои любили побалагурить, шлепнуть по мягкому месту нас, пацанов, а то и подвернувшуюся под руку бабу, а этот молча, не отвечая, как следует, на приветствия, принялся за обустройство крытой соломой брошенной избушки. Раньше в ней жила умершая старуха Копейка. Не помню уже, почему к ней пристало это прозвище – во всяком случае, одноименной модели «Жигулей» тогда еще и в помине не было, - но именно в ее бесхозной хатке, напоминающей хохляцкую мазанку, и поселился пришелец. Называю его так потому, что поведением своим он действительно мало чем походил на деревенских, казался нам существом из другого мира, с другой планеты. Предположениями мы делились с домашними.
- Глупости это, - вразумляла меня бабушка, - нету в этом вашем козьмосе больше никого. Бог Землю создал и нас всех. И уповать мы должны только на него. Нам меж собой бы сладить. А людям все миру не хватает. Вот и мерещится им, быдта прилетит кто-то из неведомых далев да осчастливит.
- В книжках пишут – есть инопланетяне, - возражал я.
- Бумага все терпит, - усмехалась бабушка. – А ты прочитанное, как пирожок после пастьбы, не глотай – через мозги пропускай. У этих писаков глаза больши, умишко - маленький. Оттого и городят, что им ни померещится. Тут человека, быват, не разглядишь - не разгадашь, а они на козьмос замахиваются. Истинно слово – смешно…
Вот и мы, получается, не разглядели, не разгадали нашего пришельца. Хотя он своим появлением перевернул всю нашу спокойную жизнь, взъерошил ее, словно ветер устоявшуюся копну сена.
Скотину у нас пасли по очереди. Что было неудобно для каждой семьи. Если в хозяйстве корова да телок, да еще овцы – три дня как минимум надлежало заниматься пастьбой. Иногда нанимались пастухи из соседних деревень, и даже из города объявлялись, но все пили, и, случалось, теряли скотину. Поэтому Шурке все несказанно обрадовались. Тем более, представил его приехавший с ним со станции участковый. Мужики, правда, стали поругивать выручальца - после безуспешных попыток распить с ним за знакомство сельповскую поллитровку, но бабы одергивали их:
- Радуйтесь, ироды: человек рюмки сторонится. Облегчение нам какое…
Но вскоре все в деревне стали звать пастуха за глаза Шуркой-горемыкой. Выяснилось, что судьба у него – не приведи Господи. Воспитывался в детдоме, потом учился в университете. Однажды ляпнул в кругу сокурсников, что правит страной шашлычник, и загремел в лагерь. Там ему добавили срок за якобы попытку побега, но на самом деле Шурка заехал в морду заместителю начальника лагеря, когда тот по пьяни измывался над заключенными.
Шурка сошелся с моим дедом-инвалидом. В молодости, в первую мировую, ему пришлось сидеть в залитых водою окопах. В конце тридцатых он обезножил и теперь был окончательно прикован к постели.
Пастух столовался в каждом доме. Утром ему давали еды на день, а вечером приглашали поужинать. Вот тут-то дед с ним и шушукался, рассказывал обстоятельно про то, как из плена германского бежал дважды – один раз неудачно, а второй – вполне. Ну, а потом уже сам гостя пытал. Про жизнь.
- От наших бы ты не убежал, - сухо замечал Шурка. Уж чего-чего, а сторожить они умеют. Ровно псы цепные. Да и куда бежать? В снегах сгинешь.
Наверное, деда и пастуха сближало их суровое прошлое, несправедливость, с которой они столкнулись в начале своей самостоятельной жизни. Это ведь в сытости и во власти людей притягивают исключительно кошельки и должности. Потому их обладатели и обвешивают свои устремления, ровно елку, гирляндами льстивых речей. А вот тот, кто страдал, над кем измывались, тот другие ориентиры имеет. Привык он не словам - поступкам оценку давать. Ничто такого человека не роднит с другим, как незапятнанная душа и такая же чистая совесть. А сохранить их первозданность можно лишь в борьбе с обстоятельствами, со всем тем, что обрушивается на твою невинную голову. Возможно, именно так Господь Бог испытывает нас перед своим выбором. Оставляя, впрочем, право выбора и за нами.
Дед кряхтел, елозил на кровати.
- Неужто и вправду одни зверюги там? – пытал он пастуха с детской наивностью.
- Почему же? – сдержанно улыбался Шурка. – Из тех, кто сидел, очень даже много нормальных. Башковитых, - вздыхал пастух. – Иногда мне кажется, что самые умные как раз там и остались. А здесь, - гость тыкал пальцем вверх, в потолок, - одни недоумки.
При этих словах дед заводился.
- А как же эти недоумки войну с германцем выиграли? А? Гагарина опять же в космос лупанули. Чего ты так озлобился на своих? Может, в церкву тебе сходить надо?
- Эх, Сидорыч, - Шурка аккуратно подтирал внутренней стороной ладони губы и подбородок после выпитой поверх съеденного ужина кружки молока, - и ты туда же! Что у вас у всех за привычка такая о моей душе беспокоиться? Ты о своей беспокойся. А по поводу войны так тебе скажу: трупами мы врага закидали. Народу-то не меряно. Коси, как траву, не выкосишь. К тому же, смельчаков всегда на Руси хватало. Вот. И про церковь ты мне не поминай.
- Это ж почему? – вопрошал дед. – Не басурман ведь какой.
- И что? – опять добродушно улыбался пастух. – Почему я обязательно должен куда-то ходить, к чему-то принадлежать? Оставьте мне самого себя. Разберусь.
- Так в церкви, Шур, чай, плохому не учат, - не унимался дед.
- А у меня вот тут церковь, - стучал Шурка себя в грудь. – И алтарь, и Бог. Все при мне. Не как у некоторых. Прежде уверовавший в Бога шел по Руси-матушке, убеждал людей, сочувствовал им, облегчал, так сказать, их участь. А во что все потом вылилось? Сидели в храмах и ждали, когда им подаяние принесут. Это что такое? Ты до глубинки доберись, пятки в кровь сотри, успокой душу заблудшего, наставь его на путь истинный – вот тогда и проявятся твои заслуги перед Христом. Он же за всех нас мучения принял. А эти именем его, как одеялом, прикрылись. Вот и дождались революции. Которая всех с дерьмом перемешала. Так что мне туда не надо. У меня свой купол на плечах. Со своим крестом.
Диспут прерывался порой на полуслове. Шурка благодарил за ужин, желал приятных сновидений и ступал за порог.
- Вот заноза это Коковихин, - распалялся дед, обращаясь к бабке, убирающей со стола. То ли он шибко умный, то ли я круглый дурак? Чего-то я не пойму, старая. А?
- И не надо понимать, - рассуждала бабка. – Наше дело работать. Понимают пусть другие. Ученые. Шурка вон хотел чего-то раскумекать и где оказался? Эх, горемыка. Жениться ему надо.
- Этот не женится, - делал вывод дед. – Он когда оттудова вернулся, сразу к своей щепке поехал (щепками дед называл всех потенциальных жен), а та сделала вид, что не признала его. Побоялась, видно. Так он сказывал. А мужик он, я тебе скажу, надежный. Правильный. Настоящий.
Иногда поздно вечером, возвращаясь с пруда, я останавливался напротив крытой соломой избушки. Под мохнатой стрехой светились два небольших желтых окошка. Внизу, в овраге, заходились в неистовстве соловьи; сверху, с поля, накатывал монотонный цокот кузнечиков. После долгого купания мое худое тельце пробирал колющий озноб. Свисающая над тропинкой трава уже не ласкала – от нее тянуло стылой сыростью, незримой волной стелющегося впереди тумана.
В такие минуты мысли были заняты одним: как бы быстрее добежать до дома, залезть на сеновал и зарыться под теплую овчину. Но что-то удерживало меня в этом месте, у Копейкиной хаты, где поселился Шурка-горемыка. Может быть, впервые я начал понимать, что щемящее чувство одиночества, которое охватывает тебя в такие мгновения, присуще и взрослому. И оно не прекращается даже тогда, когда у тебя есть крыша над головой. Почему, спрашивал я себя, с людьми случается так, что их обрекают на страдания? Лишь потому, что думают не так, как другие, и говорят, что думают.
Разумеется, я рассуждал не так – слово в слово, но подобные мысли майскими жуками проносились в моей голове, опаляя детское сознание неотвратимостью случившегося, первооткрытием человеческой трагедии. И под ложечкой сосало уже не от банального переохлаждения и обнаружившегося голода, не от сочувствия и жалости к самому себе, а оттого, что там, в избушке, находится Шурка-горемыка, которому в тысячу раз тяжелее и хуже, хуже лишь потому, что этого возжелали другие.
В горле моем начинало першить, на глаза наворачивались слезы. Я размазывал их по щекам и, стыдясь своего состояния, срывался с места. Трава нещадно секла кожу на ногах, обжигала мелкие раны холодом. Но одновременно я чувствовал и тепло земли. Тепло, похожее на печное, какое-то живое. Всю погрузившуюся в темень округу я воспринимал одним большим организмом, близким и дорогим. Будто часть самого себя. И почему-то решил, что именно здесь Шурка-горемыка должен забыть навсегда про свои беды и несчастья.
Так оно и вышло.
На следующее лето приехал в отпуск мой старший брат. Пару дней мы гостили у нашего дядьки, лесника, в другой деревне. Погода стояла хорошая, надо было ворошить сено. Брат повез меня домой на дядькином мотоцикле, чтобы вернуться и подсобить семье родственника. Мощный «Иж-49» нес нас по грунтовке, источая струи сизого дыма. Он смешивался с поднимаемой пылью и тянулся за нами хвостом кометы.
До деревни оставалось не больше километра, когда мы увидели выходящих из леса людей. Три фигуры встали на нашем пути и не двигались. Когда до них осталось метров пятьдесят, брат выругался:
- Чего они не уходят?
Мы пронеслись рядом с одной из них. И то лишь потому, что брат сумел проскочить по самому краю обочины.
- Вот идиоты! – прокричал брат. – С ума, что ли, посходили?
Я оглянулся. Пыль закрывала странных людей. Но я успел разглядеть их лица – серые, обросшие черной щетиной. Одеты вышедшие на дорогу были не по жаре – в спускающихся до пят зеленых плащах.
Все прояснилось дома. Оказалось, из Шакшинской тюрьмы бежали преступники. Соседка видела, как с рассветом они выходили из ее бани.
- Ночевали там, окаянные, - надсадно шептала, тараща глаза, тетя Маруся, один с автоматом, вот те крест…
И соседка в очередной раз осеняла себя знамением.
- Ничего себе, - присвистнул брат, - значит, это мы их встретили. Вот почему дорогу не уступали. Грохнуть могли. Запросто.
Тетя Маруся ахнула и прикрыла рот ладонью, словно испугавшись, что поведала нам об увиденном.
Брат бросился к мотоциклу.
- Эх, тетя Маруся, давно надо было шум поднимать, - пристыдил он соседку. Ладно, сидите смирно. Я на станцию, - крикнул он, когда взревел двигатель, - надо сообщить, где бандиты находятся.
Вскоре я с мальчишками был на пастбище, за речным оврагом, у Шурки-горемыки. Мы частенько бегали к нему, испытывая потребность в таких встречах. Нам было интересно с ним, потому что пастух постоянно удивлял нас своими рассуждениями. Как-то спросили его, почему собаку не заведет – сподручнее ведь с ней стадо пасти. Шурка щелкнул кого-то играючи по носу:
- Запомните: живое существо требует к себе человеческого отношения. Если заимел Шарика, допустим, то отвечаешь за него как за себя. А я не могу себе этого позволить: сегодня – здесь, завтра – там.
- А ты оставайся, не уезжай, - просили мы пастуха.
- Посмотрим, - смеялся он, - посмотрим на ваше поведение.
В этот раз Шурка выслушал нас очень внимательно. Лицо его с каждой секундой становилось все более мрачным, а взгляд – зловеще-стреляющим.
- Да вон они, - самый младший из нас, Фаритка, втянул бритую головенку в плечи и, схватившись за Шуркину штанину, присел, показывая пальцем на противоположный край поляны. В тот же миг все мы увидели три грязно-серых силуэта, решительно направляющихся к стаду. Шурка тоже присел, отходя к дереву, махнул назад рукой, как бы сметая нас в овраг.
- Бегом в деревню, - прошипел он. – Мужиков зовите…
Все это время он не сводил взгляда с появившихся бандитов. Один из них, воровато озираясь, набежал на овечек, ухватил одну из них и повалил на землю.
Шурка вышел из-под дерева, взмахнул кнутом. По поляне прокатилось выстрелом эхо гулкого щелчка. Фигуры вздрогнули, закрутили головами.
- А ну не трожь! – гаркнул Шурка. – Вам здесь обед не заказывали.
Он решительно направился к бандитам. Мы же наблюдали за происходящим из-за кустов с осторожностью зайцев, отправив за подмогой самых младших.
Пастуха окружили. Стало ясно, что назревает драка. Тот, что хотел зарезать овцу, начал размахивать руками. Остальные не двигались. Вдруг Шурка оттолкнул того, кто мельтешил перед ним, отошел на пару шагов к стаду, поднял кнутовище и стал тыкать им в сторону леса, откуда появились беглецы. В тот же миг раздался треск автоматной очереди. Мы с ужасом увидели, как пастуха отбросило, и он упал, словно подкошенный гигантской косой. Быстро, неожиданно. Совсем не так, как в кино.
Куда подались бандиты, мы уже не видели. Потому что неслись сломя голову через овраг, прорезая полуголыми тельцами заросли крапивы. Спотыкались, падали, тут же соскакивали и продолжали улепетывать подальше от страшной поляны. Неслись, подстегиваемые неведомым доселе страхом. Он, словно клещ, вцепился в наше сознание и терзал его отзвуком автоматной очереди.
Шурка пролежал на поляне до обеда. Ждали, пока приедет милиция, пока осмотрят место происшествия. Взрослые, обступив пастуха, обсуждали случившееся.
- Вот ведь как судьба распорядилась, - вздыхал кто-то из баб, - сколько перенес, выстрадал, все позади оставил, и на тебе… Жалко-то как…
- За наше добро вступился. Хотя у самого за душой ни копейки не было, - вторила другая.
- Причем тут добро, - возразил старик. – Он эту сволочь уголовную терпеть не мог. В этом все дело. Натура у него была такая.
Шурка лежал, запрокинув голову набок. Одна пуля угодила ему прямо в лоб. По нему ползала божья коровка. Алая, как капелька крови, запекшейся изломанной струйкой на виске.
Хоронили пастуха всей деревней. Поставили на могиле самодельный металлический памятник. На поминках кто-то из мужиков рассказал, что бандитов тех накрыли в соседней деревне. Один застрелился в сарае сам, другого застрелили солдаты, третьего, раненого, но живого, взяли.
Поминки устроили в Копейкиной хатке. Когда взрослые вышли на воздух, я прошмыгнул в избушку. Там стоял смачный запах самогона, лука и табака. Между окон, на гвозде, висел журнальный лист с портретом незнакомого мне широкоскулого бородача. В уголках губ, под усами, угадывалось подобие улыбки, а взгляд напоминал Шуркин – спокойно-хваткий, с незатейливой хитрецой. Я протянул руку, чтобы снять лист, но меня остановил окрик:
- Не трожь! Нельзя. Дуй отседова.
Я выскочил из хатки, словно уличенный в воровстве. Мужики, докурив папироски, навесили на дверь замок.
В деревне опять стали пасти по очереди.
Через несколько лет стала умирать и сама деревня. Сначала закрыли магазин, потом школу. Люди подались с насиженных мест. Уехали и мы. На станцию. Я тогда учился в девятом классе.
Однажды меня пригласила к себе в гости дочка директора местной школы. К удивлению своему я увидел на стене ее комнаты точно такое же изображение бородача, какое видел в Копейкиной избушке.
- Это Хэмингуэй, - объяснила мне с ухмылкой ровесница, - известный во всем мире писатель.
Хорошо помню охвативший меня стыд за мою дремучесть. Она, как я теперь понимаю, забавляла мою новую знакомую, которая в силу своей большей начитанности ощущала определенное превосходство.
- Почему его нет в нашей школьной библиотеке? – спросил я.
- Наверное, потому, что там много всякой ерунды, - не моргнув глазом, отчеканила эрудированная отличница.
Я с упоением, почти за сутки, прочитал все, что мне дали из Хэмингуэя. И тогда показалось, что старик-рыбак с далекого острова напоминает своим упорством Шурку-горемыку. Просто тому повезло, а нашему нет. Ведь рыбак боролся со стихией природы, а Шурка – с человеческой страстью. Такой же необузданной и жестокой. Хотя, если вдуматься, она пострашнее любого урагана будет. Потому что не оставляет противнику ни одного шанса на спасение. А достойный противник об этом спасении и не помышляет.
Впрочем, рассуждал я, не собирался сдаваться и рыбак. Выходит, они оба достойны друг друга. И роднит их это устремление – не сдаваться обстоятельствам ни при каком раскладе. Что и наполняет жизнь таких людей особым смыслом и содержанием. Она, подобно огоньку маяка или звезды, указывает в море житейского хаоса верное направление хоть кому-то из нас. И это немало. И не менее важно, чем пытаться переделать под себя всех и осчастливить этим переделыванием весь мир. Потому что сохранить в себе все самое лучшее, что присуще человеку от природы, и следовать этому лучшему в повседневной жизни куда сложнее. У Шурки это получилось.
Я, разумеется, понимаю, что сегодня существует иной взгляд на жизнь человека. Утверждают, в частности, что время героев прошло, мы просто обязаны жить счастливо, в достатке до последних дней своей жизни. Но она не из одних вкусных обедов состоит. Рано или поздно мы спрашиваем себя: как поступить в сложившейся ситуации? И выбираем то, что подсказывает желудок, а не совесть. Убаюкивая ее уговорами, что теперь такое время. На самом деле оно не изменилось. Изменились мы. Вот и выходит, что отказ от многообещающего в материальном плане шага требует от нас подчас не меньшего мужества, чем от летчика, уводящего падающий самолет от жилого массива.
Как-то, остыв от будничной круговерти, я вспомнил давнишнюю историю и решил во что бы то ни стало разыскать могилу Шурки. Признаюсь, я не был тогда уверен, что она сохранилась. Тут при живых, взрослых детях последнее пристанище родителей приходит в запустение, а что уж говорить про пастуха, у которого не было никаких родственников? Да и самой деревни фактически давно уже нет. Некому, значит, и вспомнить о нашем Пришельце.
С час я бродил по старой части кладбища, и мне повезло. Под зарослью сирени врос в землю проржавевший памятник. На ржавой табличке угадывалась фамилия – «…вихин». Я провел ладонью по пластине, и толстый слой краски соскользнул на ворох старых листьев. Не с такой же легкостью слетели с остова нашей державы остатки позолоты истинно российских качеств: совести, отваги, чести? Присущие некогда самым влиятельным особам. Мне сделалось грустно и тоскливо, как только может быть грустно и тоскливо человеку на кладбище. Я вспомнил, что подобное состояние охватывало меня давно, в детстве, когда ночью, дрожа от холода, смотрел на желтые Шуркины окна. Как сейчас мне не хватает этого света! Света доброты и сопереживания. Да и только ли мне? Бескорыстие всегда будет притягивать людей, вызывая в их душах симпатии и благородные желания. Вопрос лишь в том, что мы ищем и как понимаем этот мир. Нет, не зря мой дед после Шуркиных похорон сказал бабке:
- Этого горемыку нам сам Господь Бог послал. Чтобы встрепенулись, значит, сало с мозгов стряхнули. Ведь все больше друг от друга отдаляемся, ругаемся, ненавидим. Словно враги какие. А как этот враг попрет – опять будем объединяться. Успеем ли в следующий раз?
- Не ворчи, старый, - сама ворчала бабка.
- Ворчи не ворчи, а исход один: главенство духа не заменит главенства денег, старая. И не спорь. Кабы мужик сегодня так же часто заглядывал к себе в душу, как он в бутылку заглядывает, давно бы этот мужик переменился. Затюкали его по мелочам, задыхается он без воли. Даром, что ноги, не как у меня, ходют. Для чего они, коли туды нельзя, сюда не позволено? При таком понукании и голова ни к чему – только рот и нужон.
Бабка охала, но больше не возражала.
Говорил это дед – страшно подумать – в шестидесятые годы прошлого века. В корень смотрел. Не то, что иные правители. Сколько таких деревень да дедов было? Кто их вспоминает? Кто задумывается вообще над тем, что произошло и происходит? Живем по какому-то принципу дрессированных собачек: погладили по головке – лизни руку. Или еще какую-нибудь часть тела. Глядишь, позволят полакомиться. Общим пирогом. Вот и урываем, что придется. А после нас - хоть потоп. Не оттого ли и заросли поля урожайные бурьяном да лесом, теряется след селений и погостов? Поглощает их безвременье и равнодушие.
Я стоял на заброшенной части кладбища, у деревни, которой тоже давно уже нет. Осталось только ее название в пылящихся архивах. Иногда заглядывает в них очередной жаждущий ученых регалий ушлый преподаватель-краевед, и, посвятив пару месяцев переписыванию данных, получает кандидатскую диссертацию. Которая никому, в сущности, не нужна. Кроме самого новоиспеченного обладателя заветных корочек.
Что же в таком случае нам нужно? Наверное, память. О Шурке-горемыке. И ему подобных. Память не бумажная, а та, что побуждает к действию, к стремлению стать другими. Хоть в чем-то походить не на олигарха, а на пастуха. Который, надеюсь, смотрит на нас оттуда, из неведомой нам выси, как смотрел на меня в Копейкиной избушке неизвестный до поры скуластый бородач – с надеждой и верой. Во все лучшее, что есть в нас.
Из архива: февраль 2018 г.
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.