Аглая. Повесть. Часть 29.
Все части повести здесь
В каком-то непонятном едином порыве они, не сговариваясь, крепко обнялись, словно не было этих нескончаемо долгих лет разлуки, словно не было этой огромной пропасти из людских кривотолков и сплетен, словно не существовало ни семьи Ивана, ни того мужчины, который появился в жизни Аглаи.
Они снова были той же красивой деревенской парой, которой восхищались односельчане, завидовали парни и девчата, они снова прощались холодным ноябрьским вечером перед уходом Ивана в армию. Они снова стояли около плетня, обещая друг другу, что будут любить вечно…
Иван поглаживал её по волосам своей грубой мозолистой ладонью, и ему казалось, что он снова обнимает ту юную девочку, которую обнимал тогда. Она была также прекрасна, лишь от пережитого в жизни на лбу появилась трогательная глубокая морщинка, а в остальном она была та Аглая, которую он знал когда-то: та же родинка на щеке, те же глубокие, пронзительные глаза, которые не давали ему покоя, те же роскошные волосы…
А Аглая с горечью осознавала, что нет больше золотистых волос под её рукой – Иван теперь коротко стригся, но взгляд – всё тот же! Тот же любящий взгляд, от которого перехватывает дыхание, те же знакомые, нежные, мужские руки, которые когда-то обнимали её так, что хотелось никогда не расцеплять этого кольца рук. Никогда!
Она первая очнулась от этой эйфории, отстранилась от него, милая, такая знакомая улыбка озарила её лицо. Она не отрываясь смотрела на Ивана, на того, кого любила и… может быть, любит до сих пор? Как же так, разве можно любить двоих одновременно?
-Здравствуй, Иван! Вот и свиделись мы с тобой! Я уж и не думала.
-Здравствуй, Аглая! Какая ты стала… Я тоже рад, что нашёл в себе смелость прийти к тебе.
-Как ты тут оказался, уже ведь поздний час?
-Мы с Сазоном Евдокимовичем приехали, по каким-то его делам. Всё не успели сделать, остановились у его друзей. Я ушёл в машину спать – у них там места нет…
-А как ты узнал, где я живу? Стеша дала адрес?
-Нет. Я видел тебя совсем недавно, ты гуляла с… мужчиной и детьми.
-Ах, да! У меня тогда было странное чувство, что кто-то смотрит мне в затылок, я постоянно оглядывалась… А это был ты… Значит, чует ещё моё сердце тебя, Иван.
-Я… тоже не могу забыть тебя, Глаша. Из сердца вырвать не могу. Пытался драть с корнем, с мясом – ничего не получается. Впрочем, что это я… ною… Тебе во сто крат тяжелее было.
-Пойдём – она открыла дверь квартиры – только потише, хорошо, у меня дети спят!
Они присели к круглому столу, стоящему посредине комнаты. Иван с удивлением осматривал обстановку в квартире, отмечая про себя идеальный порядок, несмотря на то, что везде висели и лежали лекала, выкройки, рисунки моделей одежды.
-Ты, Аглая, оказывается, очень талантливый конструктор. Бабы наши в деревне от зависти все языки себе обтесали.
Аглая тихонько рассмеялась и этот тихий женский смех ножом резанул Ивана по сердцу.
-Замуж вышла? – спросил он осторожно, боясь услышать ответ.
-Да нет – девушка махнула рукой – Анна, как всегда, лишнего наплела. Владимир не муж мне – просто очень хороший друг. Анну я и так отвадила, а он ещё добавил, чтобы не смела появляться больше.
Она налила Ивану чай в красивую, с узором, кружку. Он молчал, тяжело вздыхая, словно не решался сказать о чём-то важном.
-Я всё знаю, Аглая – наконец произнёс он.
-Стеша сказала? – она сдвинула к переносице брови, видно было, что ей это совсем не нравится.
Иван кивнул.
-Аккурат перед моей женитьбой на Софье. Теперь корит себя, что раньше этого не сделала, мол, тогда бы свадьбы этой не было. И она права – слушать бы никого не стал, и благословения родительского не надо мне было, сбежал бы, нашёл тебя…
Он вдруг рухнул со стула на колени перед ней, уткнулся лицом в её тёплые ноги, рыдания сотрясали тело этого большого, неуклюжего человека.
-Ты… прости меня, Глаша! – она рассеянно гладила его по голове – дурака! Прости! Молод я был тогда, головой не думал своей, деревенские головы мне умнее казались – коли говорят люди, значит, так оно и есть! Коли написал мне друг мой в армию – значит, так всё и складывается, друг же врать не станет! Не выслушал тебя, не нашёл… Тогда, когда тебе помочь надо было, меня рядом не было, все отвернулись, ещё и я предал. Прости, Аглая, если можешь!
-Ваня – тихонько сказала Аглая – Ваня, послушай меня, пожалуйста!
Он поднял голову от её колен.
-Ты всё сделал правильно, Иван, и я не о чём не жалею. Мне не за что тебя прощать. Тогда, когда всё это произошло, я бы сама не допустила, чтобы ты узнал правду. Нельзя было этого допустить, никак нельзя. И Стеше со Степаном я строго настрого запретила говорить кому бы то ни было, что произошло на самом деле, поэтому ты их не виновать, прошу тебя. Ты был молод, горяч, если бы узнал правду – убил бы Игната…
-Да я эту гниду и сейчас не прочь пришлёпнуть, вот только дождусь момента, когда Анька опять со своими отпрысками куда-нибудь метнётся…
-Нет, Иван! – её лицо стало строгим – ты не сделаешь этого… Нельзя, слышишь! Не ломай свою жизнь, не вздумай. Игнат уже и так сполна наказан, и нести ему его крест до тех пор, пока он на тот свет не отправится. Так вот, Иван, если бы тогда деревня всё узнали, пострадало бы очень много людей: ты, твои родители – они ведь любят тебя очень сильно, ты единственный сын, твои сёстры, в том числе, и Стеша, которую я бесконечно люблю, и которая очень сильно любит тебя. Пострадали бы семеро детей Анны… Я не могла разрушить столько жизней одновременно, Иван, одним ударом. Лучше пусть одна моя жизнь пострадает, чем столько народу будут чувствовать горе и печаль. Я должна была так поступить, не знаю, поймёшь ли ты меня…
-Это несправедливо – глухо сказал Иван – несправедливо…
-А жизнь зачастую состоит из несправедливостей, Ваня. Ничего не поделаешь. Видать, слишком счастливы мы были с тобой.
Она горько рассмеялась.
-Я ни в чём не виню тебя, Ваня, ни в чём, я не испытываю зла или ещё чего-то, и мне абсолютно всё равно, что говорят про меня деревенские бабы. У меня своя жизнь, она другая, не такая, как там, в деревне. Добрые люди помогли мне устроиться в городе, у меня есть любимые и любящие дети – чего мне ещё желать, Иван?
-Ты… любишь его? Ну, того, с кем я тебя видел тогда…
Она подумала немного.
-Люблю. Но не так, как тебя, Иван. Это уже взрослая, осмысленная любовь. Тебя же я никогда не забуду, и ты всегда будешь в моём сердце. Ты тот, кто подарил мне крылья, тот, кто подарил мне любовь, и я за всё тебе благодарна.
-Аглая… Мы, может быть…
-Нет, Иван, прости меня. Я не могу так. Я не стану отнимать отца у детей. Я верю и знаю, Иван, что ты хороший отец, хороший муж. И я никогда не допущу, чтобы из-за моей любви к тебе пострадали другие люди. Соня, например. Она ведь тоже жертва, потому что любит тебя столько лет, и любит безответно, а дети, Иван? Ты хочешь, чтобы они выросли несчастными оттого, что родной отец их оставил? Нет, так нельзя…
-Аглая, мы не сможем всю жизнь притворяться…
-А не надо притворяться, Иван. Жить надо – по совести, так, чтобы потом стыдно не было под конец жизни.
-Мы же… друг другу предначертаны, с самого начала, Аглая, мы ведь любили друг друга сильно – ты и я. Как теперь жить с этим, с этой жизнью не сложившейся, с этими ошибками… Сам я, своими руками, всё это натворил – женился на Софье, хотя не любил её, послушал деревенских и не поговорил с тобой… Сам всё разрушил, а ведь не о том мечтал когда-то… Думал, буду жить в городе, учиться, работать, думал, поженимся мы с тобой, детишек заведём… - он вдруг осёкся, опустил голову – прости…
-Ничего, Иван – она встала, прошлась по комнате, опустилась перед его стулом, посмотрела ему в лицо – мы, Иван, не сможем теперь по-другому, нельзя нам. Если, как ты говоришь, жизней столько разрушил, зачем же дальше продолжать это делать. Ты теперь, Иван, не один – у тебя дети, не должен ты только о себе думать, теперь пришло время думать о них, брать на себя ответственность за их жизни… Ты ведь никогда не был эгоистом, Иван…
-И никогда не думал о себе, всё о других… Разве можно так всю жизнь? Не жизнь ведь – мучение…
-Но так правильно, Ванюша. Дети – будущее твоё, воспитать их хорошими людьми теперь твоё предназначение. И Софье ты должен быть благодарен, за то, что она тебе их подарила. Она твоя жена, береги её, она не заслуживает того, чтобы ты вот так бросил её и детей.
Он встал тяжело, словно нехотя.
-Свидимся ли мы ещё когда, Глаша?
-А нужно ли, Иван? Боль свою снова переживать? Мучить друг друга? А так, глядишь, и поутихнет всё…
Он встал и отправился к двери – больше ему было нечего тут делать. У двери повернулся, опять обнял её, прижал к себе крепко, чувствуя невыносимую боль от того, что в очередной раз должен проститься со своей любовью.
-Ты только помни, Аглая, что в любой момент, если плохо ли будет, или хорошо – можешь позвать меня, и я приду к тебе и помогу, где бы ни был. И… я всегда буду любить тебя, чтобы не случилось.
-Я тоже, Ваня – она смотрела в его лицо, в надежде запомнить каждую любимую чёрточку, каждую складочку и морщинку – я тоже буду помнить и любить тебя.
Они долго ещё так стояли и молчали, не в силах расстаться друг с другом, оторваться от родного, любимого тела… Сколько счастья и сколько боли принесла им эта встреча!
На душе у Аглаи было пусто и в тоже время наступило облегчение – вот и поговорили они, выяснили всё и не осталось больше тайн между ними, не осталось недосказанностей.
Теперь каждому из них идти своей дорогой, своим путём… Может, и встретятся они когда ещё в этой жизни, а нет – значит, ждёт их встреча там, куда не в силах попасть живые люди, куда приходят они только после того, как покинут мир людей, со своим нажитым багажом, наполненным болью и победами, радостями и разочарованиями.
Она долго ещё смотрела ему вслед из тёмного окна, несколько раз он обернулся, видел в окошке смутные очертания её силуэта и было у него большое желание развернуться и бежать, бежать снова туда, где она и её уютный дом, где её тёплые объятия и нежный свет глаз…
И она думала о том, что наплевать бы на все условности, выбежать вслед за ним на улицу, обнять сзади за широкую спину, припасть лицом к пропахшему машиной и деревенским духом, пиджаку, и вернуть его навсегда в свою жизнь.
Нет, нельзя. Разные у них с Иваном пути-дороги, не сложилась жизнь так, как они думали, значит, не судьба им в этом мире быть вместе.
Она долго не могла уснуть, до самого утра ворочалась на диване, плакала и улыбалась одновременно, вспоминая его руки, глаза и эти последние крепкие объятия.
-Ты куды ночью ходил-то? – спросил у Ивана подозрительно Сазон Евдокимович – глазюки вон красные, как у вампира…
-Город смотрел. Не спалось что-то. Так, прогулялся малость.
-Смотри – шутливо погрозил ему тесть кулаком – не иначе, полюбовницу в городу завёл, ирод?
-Вы что, Сазон Евдокимович?! – совсем, что ли?
-Не нравишься ты мне в последнее время, зятёк. Чует моё сердце – чё-то муторно у тебя на душе… Словно ты что-то удумал, а сделать не решаешься.
Иван сдвинул к переносице густые брови. Слова тестя ему не понравились.
-Выдумаете тоже – сказал он недовольно.
Но Сазон Евдокимович был не так-то прост. Будучи человеком с одной стороны, вроде бы умным, а с другой – имевшим привычку совершать поступки спонтанные и не всегда разумные, он, после той поездки, решил навестить дочь.
Отправил Ивана в райцентр по какому-то малозначительному делу, а сам наведался в гости.
Соня яростно месила тесто на кухне, собираясь печь хлеб, да поставить булки на расстойку. Поздоровавшись с дочерью, Сазон Евдокимович неспеша перекрестился в красный угол, сел на лавку около печи и скрутил цигарку.
-Стешка-от привезла из городу какую-то дрянь, папиросы, что ли… Стёпка ейный теперя их курит, как деловой. А я не могу – ажник меня кашель с них пробирает – и тут же начал издалека – Сонюшка, а не приболел ли Иван?
-Чё это ему болеть, папаша? – Софья с недоумением изогнула дугой красивую бровь – здоров вроде.
-Да он смурной какой-то ходит, да хмурый.
-Если вы, тятька, не заметили – дак он всегда такой.
Сазон Евдокимович докурил, потом близко подошёл к дочери и доверительно зашептал:
-Сонюшка, ты батьку-то послухай, я жизнь прожил. К мужу-то ты поласковей будь, Сонька. Сама знаешь, кто долгие годы ему душу матырил. Рази отпустит это его так быстро? Не, и не надейсь. Лаской его окружи, заботой, внимания больше уделяй, да интересуйся, как жизнь, как работа… Мужик от ласковой бабы никуда не денется. И ребёночка бы ишшо вам надо…
-Бать, ты чего? О чём, вообще, говоришь сейчас?
-Да я о том, что в последнюю нашу поездку в город, твой-то полночи где-то валандался. Секёшь? Куды ходил, неизвестно, чё по улицам ночью шляться? Есть у меня подозрение, что к этой он ходит… своей… бывшей…
-Да вы что, батька?! Ай сами за руку ловили?
-Ловить не ловил, но ты, дура, отца слухай, я тебе дело говорю. До этого мы сколь раз в город катались – у его не возникало желания гулять, а тут, ишь, пошёл среди ночи. И в глаза после этого не глядит, когда спросил его, куды он шастал. Мотай, Сонька, на ус – потеряешь мужика, неужто готова его этой отдать?
После его ухода Соня задумалась.
Правильнее было бы Ивана отпустить. Ну, не любит он её, так и не смог полюбить, так что слова эти: «Стерпится-слюбится», не всегда себя оправдывают. С другой стороны, боялась одна она с детишками остаться. Что делать будет – неясно, как жить без мужика – непонятно. Да и шуток за спиной от деревенских не избежать… Больше всего Соня этих кривотолков стыдилась.
Неужто и правда Иван к Аглае ходил, неужто забыл все обещания, которые давал ей? А дети? И они для него ничего не значат? Как же так?
Она уселась на лавку и сидела так некоторое время. Что-то не здоровится ей, то в жар, то в холод кидает – от чего бы это? Вспомнила мельком слова отца о том, что надо бы им ещё ребёночка, положила руки на живот. Да неужели? Ох, не дай Бог! Не хотела она больше детей. Что это – зачинать их без любви, без тепла мужниного. А если всё же это так, что же теперь – от ребёнка этого избавляться? Нет, нельзя, это ребёнок Ивана, у неё рука не поднимется.
Иван вошёл в тот самый момент, когда она с тестом уже заканчивала. Посмотрел на бледное её лицо, на красные глаза – плакала, что ли? С чего бы вдруг?
-Соня – начал он – нам поговорить с тобой надо…
Продолжение здесь
Всем привет, мои замечательные друзья! Как Ваши дела? Как погода, настроение, здоровье? Верю и надеюсь, что всё у Вас хорошо) У нас вот, например, холодно - ночью до минус тридцати доходит, днём - минус девятнадцать. Эх, не скоро ещё зима закончится!
Писала эту часть и плакала, правда) Ну вот сами посудите, кто из нас в это наше современное время мог вот так поступить - не о себе подумать, а о других, о тех, кто пострадает, если правду всю рассказать? Да, поругана честь, исковеркана жизнь, мечты пошли прахом, никогда не будет детей... Другой бы кто, особенно мы сейчас, сказали бы - ну, дура, что скажешь? Что тебе до парня, который может твоего отца убить за такое, что тебе до его родителей, до сестёр, что тебе до семерых мачехиных детей? О себе думать надо, а преступник должен наказание понести соответствующее...
Ведь я права, верно? Задайте себе вопрос - как бы Вы поступили, окажись в такой ситуации и честно себе ответьте. Нет, ни в коем случае никто никого осуждать не будет за эти ответы, каждый свой выбор сделает. Я ответила сама себе на этот вопрос, и ответ меня не порадовал...
Спасибо, что остаётесь со мной, спасибо, что читаете. Всегда Ваша. Муза на Парнасе.