Я не знаю, где мои части. Разобранная, неубранная. Целая только отчасти, С потерянными туфлями. Красными, конечно, красными - Сгорели и не возрождаются. Вместо них у меня черные. Сами собой обуваются. И не движутся, не колышутся. Ни отчаянья, ни пляски бешенной. Но подошвы-то истираются Мельтешащей под ними бездною. Звезды в стопочке – а я не пьющая. Похвала в тарелке – не голодная. Мне бы только обвиться плющом, но Вокруг говорят, что колонна я. Слишком жесткая, слишком твердая, Слишком белая или черная. Слишком долго была разобрана, Слишком долго не окрыленная. Я найду свои крылья в чулане За кастрюлькою с огорчением, Даже если о мир поранюсь, Полечу босиком с облегчением.
Я не знаю, где мои части.
Разобранная, неубранная.
Целая только отчасти,
С потерянными туфлями.
Красными, конечно, красными -
Сгорели и не возрождаются.
Вместо них у меня черные.
Сами собой обуваются.
И не движутся, не колышутся.
Ни отчаянья, ни пляски бешенной.
Но подошвы-то истираются
Мельтешащей под ними бездною.
Звезды в стопочке – а я не пьющая.
Похвала в тарелке – не голодная.
Мне бы только обвиться плющом, но
Вокруг говорят, что колонна я.
Слишком жесткая, слишком твердая,
Слишком белая или черная.
Слишком долго была разобрана,
Слишком долго не окрыленная.
Я найду свои крылья в чулане
За кастрюлькою с огорчением,
Даже если о мир поранюсь,
Полечу босиком с облегчением.