Бабушки мои были удивительно интересными рассказчицами (да, склонность рассказывать истории у меня от них). В детстве их истории были мне вместо сказок, в юности вполне заменяли страшилки, рассказанные у костра. Имея пять классов образования, они были носителями того самого живого великорусского языка, а их былички и рассказы до сих пор являются источником моего вдохновения.
Как люди деревенские, они обладали особым отношение к природе. Огород не просто поливался - для каждого кустика находились какие-то слова. К животным тоже было особо отношение. Нет, не такое трепетное, как у нас к нашим питомцам. Но даже к предназначенным для питания никто никогда никакой жестокости не проявлял. Ёжикам, забредшим в огород, они по-детски умилялись. Ворону, усевшуюся на крышу, увещевали, чтоб летела восвояси и не высматривала, как бы нашкодить. И всегда повторяли: "Звери - они ведь тоже божьи дети, только малые, неразумные. Нельзя их обижать. Они пожаловаться не могут, потому Господь особо за ними присматривает". И чтоб уж совсем эта простая истина была доходчива, рассказывали историю.
Жил в их деревне мужичок, пастухом работал. И очень он жестокий человек был. Если кнут брал, так норовил обязательно по коровьей спине стегнуть. Сильно, с оттягом, что порой кожу рассекало до крови. На возмущение деревенских он лишь ухмылялся и становился ещё безжалостнее. Отчего он такой был? То ли оттого, что в жизни у него не складывалось, жил бобылём. А с другой стороны, кто ж за него, жестокосердного такого, девку выдаст? То ли оттого, что с рождения хромым он был, и потому сердце его очерствело. Да разве ж это оправдание?
Долго он так безнаказанно измывался над скотиной. Не брали его разговоры, угрозы. Пока однажды не вскочил у него нарыв на заднем месте. Поначалу он сам лечился, только легче от этого лечения не было. Потом к врачу поехал. Ну а какой там, в деревне, врач? Обычный сельский фельдшер, до которого тридцать километров. Да и тот не шибко широким арсеналом лекарств обладал. Всё больше сам порошки да настойки делал из трав. Тем и лечил. Помочь он ему тоже не смог. Выдал порошков каких-то травяных, чтоб заваривать и к язве прикладывать. И на том спасибо.
Болезнь пастуха не отпускала - живьём жрала. Язва разрасталась, мокла. Боль иссушала тело. И этот человечишко, который в здравии своём ни в бога, ни в антипода его не верил, вдруг стал молиться... Не о смерти, нет. О том, чтоб ему, болезному, жизнь продлили, потому как умирать ему было гораздо страшнее, чем жить в муках. Только теперь, на пороге, он уверовал, что есть если не бог над нами, то уж точно адовы бездны. Рассказывал соседям, мол, снится мне она - геенна огненная. Полыхает, а оттуда черти мне руками машут, клыки щерят и ржут.
Так он и помер в страхе перед тем, что ожидает его за гробовой доской. А бабушки обычно эту историю резюмировали так: ничто не остаётся безнаказанным, рано ли, поздно ли, но за каждый наш поступок спрошено будет.
*
Вторую историю мне рассказали ребята с нашего завода.
Конечно, по технике безопасности, в цехах никаких животных быть не должно, но они есть. Бездомыши частенько прибиваются туда в поисках хоть какого-то тепла и защиты. Живут на заводской территории и нередко проскальзывают в цех. Обычно их во избежание всяких нехороших случаев просто выдворяют обратно. Некоторые, бывают, приживаются где-нибудь в слесарке и скрашивают бригаде трудовые будни. Бывает, что по неосторожности кто-то и погибает, но нарочно их никто не обижает. Кроме одного рабочего.
Он отличался от других особой, какой-то иррациональной жестокостью, что видавшие виды мужики - и те не выдерживали и пару раз после смены били ему морду за "художества". Но эффекта это никакого не давало, разве что издеваться над зверьём он предпочитал теперь украдкой, чтоб никто не видел. Но люди ж не дураки, сразу понимали, что к чему, если находили истерзанный трупик. Сколько витиеватых проклятьев этот садист на себя собрал - история умалчивает. Но, видимо, людские проклятья имеют способность аккумулироваться и в один прекрасный момент выстреливать.
Как-то раз садист не пришёл на смену. И поначалу все решили - забухал мужик, обыкновенное дело. Пока бригадиру не позвонили из больницы. Оказалось, что лежит садюга в отделении с ожогами. Угорел в своей квартире.
Покумекали мужики. Конечно, так ему, холере, и надо, поделом. Но с другой стороны, сотрудник же, надо бы навестить по-человечески. Скинулись, купили немного продуктов, отрядили нескольких человек для визита вкупе с бригадиром. Правда, пустили к пострадавшему только бригадира и то ненадолго.
Вышел он из палаты в глубокой задумчивости, ребятам кивнул молча, чтобы шли за ним на выход и уже там, за территорией больницы, закурил и рассказал, как пообщался с пострадавшим.
Выглядел угоревший жутко. Весь в язвах, бинтах. Капельницами обвешан. Увидел бригадира - расплакался. Я, говорит, помру, наверное. Плохо очень. Больно. Чувствую, что недолго мне осталось. Невыносимо, каждая минута - как пытка. А умирать боюсь до одури. Страшно. Я ж столько кошек замучил. Что, если они все меня на том свете встретят? Что со мной будет-то?
Рассказ бригадира всех присутствующих пробрал до костей. Вот как, оказывается, перед лицом смерти нам наши же поступки оборачиваются. Живём - в бога не верим, расплаты не боимся, а как конец маячит, так сразу и накатывает. Фома неверующий - и тот вдруг о своей паршивенькой душонке трясётся.
Постояли, покурили, поговорили о том о сём да и домой в не самом светлом настроении разошлись. А спустя неделю мужик тот обгоревший всё же помер. Отправился на суд. Не божий. Кошачий, видимо.