Я боюсь радоваться, надеяться, думать о хорошем, потому что, по опыту уже, знаю, что следом почти всегда наваливается что-то страшное и тяжёлое. Да, в курсе, это когнитивное искажение, но не хочу думать ни про какие искажения, не хочу просеивать свои чувства и мысли через сито психологии, хочу просто писать, что чувствую.
Сегодня я выспалась. Сегодня мама вдруг как-то осмысленно со мной разговаривала, даже назвала меня милым детским именем, чего я не слышала от неё много лет её болезни. Сегодня мама хорошо и быстро всë ела и пила. Обычно этот процесс у нас проходит не хорошо и не быстро: пару ложек съест - "больше не буду", через 5 минут ещё пару ложек - и опять "наелась". То же с питьём. Всё это растягивается на полчаса и больше. Мне приходится наседать, подталкивать, пробовать кормить. А сегодня мама всё сама и быстро.
Сегодня мама не моталась по квартире, спокойно сидела, перебирала свои тряпки - я накидываю ей гору лоскутов, чтобы мама была при работе и не выносила мне мозх. В общем, сегодня я более-менее в ресурсе, в неплохом расположении духа, и пока всё это при мне, я хочу написать о любви, к маме.
Сейчас принято писать о родителях с позиции претензий, разбирать, чего они недодали, где недолюбили, в чем оплошали с воспитанием. Мои родители тоже не идеальны, но это не умаляет мою любовь к ним. Я их люблю, чистой, непрепарирующей любовью. И если к папе у меня всë-таки непростая любовь, то к маме - простая и лёгкая, как воздух.
Мама - это нежность всего мира. Мы обе достаточно сдержанны на проявление чувств (влияние папы), но у меня никогда, ни на секунду, не было сомнения, что мама меня сильно любит. Не было кучи обнимашек, целовашек, рюшечек и мимишных слов. Была любовь мамы. У меня сейчас почему-то ассоциация с русской печью.
Когда дрова в печи прогорят, в ней устанавливается ровный жар. Он мягкий, ласковый, тёплый, в нём легко, уютно, защищенно. У моей мамы вот такая любовь - ласковый лёгкий жар. Всю жизнь я жила в нëм.
А теперь его нет. Больше 10 лет. Теперь я грею маму. До маминой болезни я не подозревала, что я так сильно маму люблю. Мама была как земля, воздух, как само собой разумеющееся, чего не может не быть. Но с болезнью я поняла, что мамы может не быть, что она не вечна, что всё это хрупко, непредсказуемо. И от осознания конечности маминого бытия меня накрыло любовью к ней.
Если раньше, до болезни, я стеснялась говорить маме о любви (папа называл это сюсюканьем), то сейчас я говорю, говорю, говорю маме ласковые слова, целую её в тонкие пергаментные щёчки, целую её натруженные руки, обнимаю, прижимаю, напитываюсь, насматриваюсь на будущее, на то страшное будущее, когда мамы может не быть.
Проклятая мамина деменция выматывает меня. И когда я не высыпаюсь - потому что мама возится ночь на диване и бухтит, когда я часами, как сторожевая собака, хожу за ней по квартире - слежу, чтобы она не начала садиться без стула, не начала есть лоток из-под яиц, не присела в туалет в шкаф, когда я постоянно шлепаю её по рукам, чтобы она не тëрла от нечего делать глаза, не расковыривала родинки - тогда моя любовь уходит. И приходит злость и ярость, от раздражения.
Я кричу на маму, устало, безнадёжно, зная, что мама всё равно ничего не поймёт и даже не отреагирует на крик. Кричу жестокими, гадкими словами: "не могу больше, когда же этому конец, когда же ты сдохнешь, освободишь меня?!" А в душе одновременно тоже кричу: "Господи, Вселенная, Кто Там Ещё Есть, не слушайте меня. Пусть мама живёт, пусть! Это я от усталости. Не верьте. Дайте сил..."
Проходит время. Я прихожу в себя. Я научилась очень быстро приходить в себя. И вот я вижу, что у мамы мокрые брюки (когда успела?), беру её за руку, веду мыться и переодеваться. Мама, маленькая, сует мне свою руку, послушно старательно семенит рядом, я надеваю на неё чистое и сухое, мама целует меня, гладит, довольная, светло, доверчиво и беззащитно улыбается. И я закидываю лицо, чтобы не заплакать. Хотя плакать можно: уже не неловко, мама всё равно ничего не поймёт, не увидит. Но рассиропиваться нельзя, от слез я ослабеваю и теряю силы, хватку, настрой.
С маминой болезнью ко мне пришло осознание, какая у меня мама необычная женщина. Это сейчас ни у кого не вызывает удивления, когда женщина в 40 лет поступает в вуз, меняет профессию, записывается в студию танцев или гоняет на скутере. А во времена молодости моей мамы (60-80-е годы) такое поведение было редкостью и вызывало, в лучшем случае, недоумение.
У мамы образование - восемь классов. Несколько из этих восьми она ходила в вечернюю школу, потому что заболела в детстве туберкулёзом кости и не смогла учиться со своими сверстниками. Мама жила в деревне. Потом поехала в город, поступила работать на швейную фабрику ученицей, заселилась в общежитие - и началась мамина городская жизнь.
Мама ещё в деревне любила оперное пение. Телевизора в деревне в те годы (40-50-е) ни у кого не было, радио - чуть ли не одно на всю деревню (у мамы, брат где-то то ли достал, то ли собрал). Мама слушала по радио оперы. Где-то она достала книгу "100 опер" и выучила оттуда все либретто. В городе увлечение музыкой получило продолжение.
Мама работала на швейной фабрике, и лет в 27 поступила в музыкальную школу. По вечерам, после работы, ходила на занятия. Вокал, баян, опера. Всё было строго: уроки, домашние задания, сольфеджио, инструмент, теория музыки, гаммы. Мама училась с удовольствием. И была талантливой.
В школе преподавал некто по кличке Цыган, который был известным музыкантом. Его настоящего имени и фамилии я не знаю. Он выделял маму. Занимался с ней дольше обычного. Мама очень быстро шла вперёд. К концу первого года обучения она легко играла и пела программу третьего курса.
Но дело даже не в таланте, а в том, что человек в 30 лет после швейной работы ходит заниматься музыкой. Это было редкостью. И этой редкостью была моя мамочка.
А ещё мама - красавица. Тонкой лепки лицо, шикарные волосы, чудесные глаза - светло, легко и ласково смотрящие на мир, изящная фигурка. Мама красиво и модно одевалась. Года два назад я в транспорте столкнулась с подругой детства, не виделись больше 30 лет. Я её не узнала, она меня узнала сразу, сказала, что я стала очень похожа на маму. Не знаю, в чëм я похожа на маму: на голове у меня три волосины и глаза маленькие - красавица, чë уж. 😇
Мама - это невероятно тактичный, добрейшей души человек. Когда родственники, знакомые, коллеги, соседи говорят о моей маме, то первые слова: нежная, тактичная, ласковая. Да, мамочка такая. Всю жизнь она кротко светила душой, помогала, подсказывала, поддерживала, ободряла.
Я помню жареную картошку... В школьные годы я не могла завтракать, меня тошнило от завтрака. Я с трудом просыпалась по утрам в школу, с трудом входила в день, есть не хотелось совсем. А есть надо было. Потому что предстояло отсидеть 5-6 уроков. Мама пробовала разные завтраки. Выяснилось, что меня не тошнит от жареной картошки и яичницы. Но картошку с яйцом надо было готовить по-особому. От просто жареной у меня болел желудок. Поэтому картошку маму жарила, потом томила на пару́ в духовке.
Маме надо было долго добираться до работы. К 8 часам. Она вставала за два часа до. С моей картошкой ей пришлось вставать ещё раньше. Мамочка моя. И я помню эту картошку, не забываю. Картошка - это лишь один эпизод. Таких "картошек" было много, и для меня, и для папы. Я помню, я всё помню.