Геннадий двумя пальцами сжал папиросу, глубоко затянулся и выпустил густой дым через опущенное окно машины. Сухой, тёплый ветер залетал в кабину, путаясь в волосах Люды. Она сидела рядом, уставившись в мятую и потрёпанную карту, нарисованную карандашом от руки. «Нива» цвета грязной оливы гремела на ухабах, ловко преодолевая таёжные колеи, выдавленные лесовозами.
Металлоискатель лежал позади, заботливо укрытый от дорожной пыли старым брезентом — прибор был самодельный, собранный из деталей, выменянных у знакомого электрика на два блока папирос и полбутылки хорошей водки. Работал прибор исправно, проверенный уже не одним десятком находок — от гильз и монет, до остатков немецких винтовок в болотах близ Карелии. Два года странствий научили Гену и Люду находить места, о которых не писали в туристических справочниках и которые скрывала от любопытных глаз тайга.
Сегодня их путь лежал в заброшенную деревню Лихоманово — место легендарное и тревожное. В двадцатых годах здешние жители исчезли за одну ночь, будто бы сами ушли куда-то в темноту, оставив недопитый чай в чашках и незаконченные дела по дому. С тех пор деревню стали сторониться, обходить её тайгой, лишь изредка находятся смельчаки, рискнувшие попытать удачи на мрачной земле.
— Слушай, Ген, а вот говорят, — Люда на секунду подняла глаза от карты и повернулась к нему, — что люди эти пропали, как будто их кто-то забрал, понимаешь? Не просто так убежали, а именно исчезли. Это как?
Гена хмыкнул и сбросил окурок в окно, прищуриваясь на дорогу, убегавшую среди густых и тёмных сосен. Солнце, пробиваясь сквозь верхушки деревьев, оставляло на стекле яркие пятна, слепящие глаза.
— Мало ли что говорят, Люд, — спокойно проговорил он. — У нас ведь в Союзе всё что непонятно — то сразу и мистическое. Может, набег какой был, разбойники или красные с белыми делили что-то, вот люди и разбежались кто куда. Времена такие были, неспокойные.
— Но всю деревню, Ген? Сразу и навсегда? — Люда поправила светлую прядь, выбившуюся из-под косынки, и нахмурилась. — Что-то не сходится у меня. Бабушка моя в таких местах перекрестилась бы и дальше поехала, не останавливаясь.
— Так твоя бабушка и не кладоискатель, — Гена улыбнулся мягко, подбадривающе похлопав Люду по колену. — А мы с тобой профессионалы. Два года копаем, чего только не видели. Я ж тебе говорю: чего бояться? Ну, деревня и деревня. Таких много по стране, где что-то случилось, и теперь люди боятся подходить. А там добра навалом: и посуда, и иконы старинные, а может, и золотишко какое спрятано, кто знает.
Машина резко подпрыгнула на очередной кочке, мотнув их обоих в стороны. Люда вздохнула, аккуратно сложила карту и глянула в окно, на стену тайги, бегущей по обеим сторонам дороги.
— Только мне, знаешь, всё равно неспокойно, — призналась она чуть тише, глядя, как кусты и деревья несутся мимо. — Всё ведь не просто так. В деревнях всякое бывает. Память там долгая, места хранят злость или страх. У нас на Волге рассказывали, что когда деревня пропадает, то всегда потом дурное место остаётся. Оно ждёт, кого-то притягивает…
— Ох, Людок, — Геннадий покачал головой, прижимая сигарету к губам и ловко подкуривая одной рукой от коробка. — Притягивает, говоришь? Да нас с тобой, дай бог, притянет, чтоб хотя бы чайники медные какие нашли да монетки царские. Нам ведь многого не надо. Если даже к ночи не управимся, палатку разобьём, костёрок разведём, и утром обратно.
Дорога между тем становилась всё хуже. Теперь «Нива» петляла по узкой, почти заросшей колее, которую давно уже никто не пробовал исправлять. Впереди, прямо над горизонтом, небо смыкалось серыми, низкими облаками, обещавшими дождь.
В какой-то момент, когда тайга вдруг расступилась, Гена затормозил и выглянул в окно. Деревня была уже близко — впереди, за пустырём, покрытым сухим бурьяном и редкими кустами черёмухи, торчали кривые, почерневшие от времени срубы домов. Местами ещё были видны полуобрушенные крыши, заросшие мхом и травой.
Люда прижалась к плечу Гены, тоже внимательно глядя на деревню. Непривычная тишина казалась тяжёлой и вязкой. Ни крика птицы, ни шороха ветвей — лишь холодок, пробежавший по спине.
— Вот оно, наше Лихоманово, — негромко произнёс Геннадий. — Деревня-призрак, Людок. Ну, что, проверим, чем там на самом деле пахнет?
— Пахнет тут дурно, — ответила она задумчиво, не отводя взгляда от мрачных развалин. — Как гнилым деревом и чем-то забытым, жутким…
Геннадий молча нажал на газ, осторожно направляя «Ниву» к останкам некогда живого селения. Металлоискатель на заднем сиденье слегка звякнул, словно подтверждая готовность к новой находке.
***************
«Нива» остановилась возле остова дома, который больше походил на нелепо сложенный кем-то детский конструктор. Стены перекосило, крыша провалилась внутрь, словно кто-то гигантским кулаком вдавил её между стен. Геннадий вышел первым, привычно распахнул заднюю дверцу машины и потянул к себе завёрнутый в брезент металлоискатель. Достав прибор, он аккуратно стянул с него ткань и осмотрел. Люда наблюдала молча, аккуратно переодеваясь на переднем сиденье — лёгкие туфли сменила на грубые сапоги с толстой, тракторной подошвой. Выходя из машины, девушка мгновенно почувствовала, как ноги слегка провалились в рыхлый, перемешанный с песком чернозём. Земля казалась странной — словно кто-то специально принёс сюда этот чёрный слой и рассыпал его, смешав с речным песком.
Гена натянул поверх рубашки серый шерстяной свитер, аккуратно заправив воротник внутрь. Было прохладно — тучи ползли по небу тяжёлыми чёрными валунами, и солнечный свет едва-едва пробивался через густую завесу, создавая зыбкие тени на земле. Люда, собрав длинные русые волосы в плотный пучок на затылке, подошла к Геннадию и с тревогой взглянула на небо.
— Дождь скоро пойдёт, — сказала она, потерев ладонью плечо, будто ей было зябко. — Не повезло с погодой.
Геннадий взглянул вверх, прищурился и коротко кивнул:
— Тут в тайге часто бывает так. С утра солнце — к вечеру ливень. Ничего, переждём.
Он взял металлоискатель за длинную деревянную рукоять, обмотанную изолентой, и медленно повёл им по земле, сразу настроившись на тихое потрескивание динамика. Люда осторожно подошла к одному из домов и внимательно посмотрела на стены. Дом выглядел удивительно свежим — не старше двадцати лет, подумала она. Странно. Кому пришло в голову строиться здесь, если деревня пуста уже больше полувека? Она обернулась к Гене и тихо произнесла:
— Слушай, Гена, дома какие-то подозрительные. Говорили же, деревня в двадцатых годах пропала. А эти стены… Ну лет двадцать им, не больше. Кто ж их тут ставил?
Гена остановился, поднял голову и внимательно посмотрел на полуразрушенные здания, словно только сейчас заметив странность.
— Действительно… Строились, значит, позже. Может, геологи какие-то базу тут временную ставили? Или охотники зимовья сооружали. В шестидесятых много кто по тайге ходил. Нам-то что, дело простое: проверим и пойдём дальше.
— Ага, — неуверенно протянула Люда и присела на обломок трухлявого бревна, валявшегося рядом с фундаментом. Бревно влажно хрустнуло под ней, просев глубже в песок и землю.
Гена тем временем достал из кармана смятую карту и внимательно осмотрелся вокруг, сверяясь с ориентиром.
— Сначала по домам пройдёмся, — задумчиво сказал он. — А потом уже на кладбище сходим. Оно вон там примерно, метров триста на северо-запад. Покойнички местные, небось, при себе много чего имеют. Считалось ведь, что в загробную жизнь надо с собой добро забрать.
Люда кивнула, вспоминая бабушкины рассказы. Она потёрла ладони о колени, пытаясь согреться.
— Ген, может, сразу на кладбище пойдём? Бабуля моя говорила, раньше с торбой хоронили. Туда и украшения клали, и монеты серебряные. Чем человек богаче был, тем тяжелее торба. Думаю, за столько лет там неплохо набралось добра.
Геннадий, задумавшись, смотрел куда-то вдаль, на густой лес, чёрной стеной стоящий за деревней. Потом тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой:
— Не торопись, Люд. Место тут странное, сама же чувствуешь. Походить бы, осмотреться вначале, привыкнуть немного. Место чужое, а в тайге спешка всегда боком выходит.
— Да ладно тебе, — слегка улыбнулась она. — Боишься, что ли? Мы же не первый раз. В Карелии под болотами лазали, там тоже жутко было. А тут всего-то заброшенная деревня.
— Да не то, чтобы боюсь, — Гена взглянул на девушку с лёгкой усмешкой. — Просто, если дождь зарядит, возиться потом в грязи, в мокрых могилах — удовольствие ещё то.
Люда улыбнулась и задумчиво посмотрела на облака, которые густели на глазах. Ветер становился холоднее и резче, заставляя её сильнее закутаться в тёмно-зелёную куртку.
— Хорошо, как скажешь. Только знаешь, ощущение у меня такое странное… — она помолчала, внимательно вглядываясь в покосившиеся стены ближайшего дома. — Как будто за нами следят.
Геннадий остановился и резко поднял глаза. Взгляд его метнулся по провалам окон домов, чёрным и слепым, словно пустые глазницы черепов. Показалось ему или нет — он сам не знал, но на секунду мелькнуло чувство, будто что-то или кто-то осторожно выглядывает из тени развалин, наблюдая за ними.
Он поёжился, стряхнул с себя наваждение и с наигранной бодростью произнёс:
— Ладно, Люд, давай за дело. Сначала здесь, вокруг домов, потом уже дальше пойдём. Да и не следит за нами никто. Кому тут следить-то, одни мертвецы давно.
— Да уж, хотелось бы, чтобы только мертвецы, — тихо прошептала Люда, медленно поднимаясь и подходя к Геннадию. Он улыбнулся ей, ободряюще сжал её ладонь и снова опустил к земле голову металлоискателя.
Оба медленно двинулись вдоль разрушенных строений, и треск динамика металлоискателя, казалось, был единственным живым звуком, нарушавшим глухое молчание деревни.
******************
Металлоискатель шипел, стрекотал и вдруг издал короткий, чуть более резкий писк. Геннадий тут же замер, опустился на колени и начал аккуратно расчищать землю. Верхний слой был рыхлый, перемешанный песок с пылью и прошлогодней хвоей. Лопатка легко входила в почву. Примерно на глубине в ладонь что-то стукнуло. Металл.
— Нашёл? — Люда подошла ближе, держа в руках холщовую сумку, куда уже были сложены мелкие железки: кусок проржавевшего ножа, часть сломанного медного замка, погнутая пряжка.
— Да так, мелочь опять какая-то, — Гена прищурился и достал из ямки потемневшую от времени ложку. Старая, массивная, с завитком на ручке.
Люда присела рядом, провела пальцем по металлу.
— Мельхиоровая. Такие в царские времена делали. Или сразу после.
— Ну хоть не крышка от банки, — Геннадий криво усмехнулся и бросил ложку в сумку. — Всё лучше, чем ничего. По идее, если тут жила семья — чего-то да должно остаться. Может, где сундук закопали в спешке. Или под печью что заныкали.
— Думаешь, кто-то уходил отсюда быстро? — Люда подняла глаза, в которых всё ещё таилась настороженность. — Если деревню прямо разом покинули — люди могли что-то и бросить.
— Да сто процентов, — уверенно сказал он, поднимаясь. — Вон, видела? В том углу — остатки печной кладки. Там и покрутимся.
Он направился к останкам дома, где ещё держалась старая кирпичная печь, из которой торчал наполовину обвалившийся дымоход. Люда следовала за ним. Под печью, как часто бывало, действительно лежали мелкие находки — горсть ржавых гвоздей, пуговицы с двуглавыми орлами, обломок бронзового креста.
— Вот это уже интересно, — Геннадий вытер находку о край свитера и поднёс к глазам. — Крест старообрядческий. Такие в основном до революции носили. Видишь — без украшательств, простой, но тяжёлый. Молельный, видно, в избе хранили.
— Может, и не бросили просто так, — пробормотала Люда. — Если такой крест остался…
Она замолчала. Ветер усилился, пронёсся над развалинами, будто кто-то прошёл рядом, не касаясь ногами земли. Оба невольно повернулись. Никого. Лес всё так же стоял, плотный и тёмный.
Прошло ещё около часа. Они обошли остатки четырёх домов, но ничего более значительного не нашли. Погода с каждой минутой становилась всё хуже — влажность поднималась из земли, воздух густел, и даже лес казался ближе, будто деревья подступали.
— Всё, Люд, хватит. Я — как выжатый, — Геннадий плюхнулся на корточки и оттянул ворот свитера, проветривая шею. — И не поймёшь, то ли от усталости, то ли от чего-то другого, но хреново как-то. Не по себе.
— Пошли на кладбище? — тихо спросила она, не глядя в глаза.
Он не стал спорить. Просто кивнул.
Путь до кладбища занял около десяти минут. Они шли по старой тропинке, поросшей молодыми берёзками и крапивой. Когда-то она явно была ухоженной — следы оплывших камней по краям, редкие остатки деревянного забора, большая часть которого уже сгнила. Над ними тяжело нависли еловые ветви. Пахло сырым мхом, прошлогодней листвой и чем-то тёплым, влажным — то ли земля, то ли дыхание леса.
Первое, что они увидели, когда вышли на старое кладбище — это покосившиеся кресты. Некоторые были деревянными, с вырезанными фамилиями, почти стёртыми временем. Редкие — простые каменные, серые, покрытые пятнами лишайника. Здесь царила особая тишина. Даже ветер утих, словно само место приказывало молчать.
— Смотри, — Люда указала на дальний угол. — Вон там — оградка. Целая ещё. Может, кто-то из "зажиточных" лежит.
Они подошли ближе. Действительно, участок обнесён редкой кованой решёткой. Внутри — два холма, уже давно просевших. Табличек не осталось, но одна из металлических пластин валялась рядом. Геннадий поднял её, сдул пыль, провёл пальцем.
— «1923. Савельевы. Фёдор и Пелагея». Всё. Ни дат рождения, ни званий. Просто так.
— Откуда такое кладбище свежее тут? — прошептала Люда. — Как будто хоронили лет десять назад..
Геннадий посмотрел на неё, как бы говоря: «Не начинай», но вслух ничего не сказал. Он достал щуп и осторожно, не торопясь, начал проверять землю у ног. Люда тем временем прошла к соседней могиле и присела, раздвинув траву.
— Ген! Тут тряпка какая-то... — позвала она. — Старая, но вроде целая. Как мешок.
Он подошёл. Из земли действительно торчал край ткани. Плотный холст, истлевший от времени, но ещё сохранивший форму. Геннадию пришлось постараться, чтобы аккуратно поддеть его. Ткань поддалась, обнажив глиняный оберег — круглая плоская дощечка с вырезанным крестом и странными насечками по кругу.
— Вот тебе и «торба», — тихо сказал он, глядя на находку. — Похоже, клали, как твоя бабушка говорила. Всё с собой — и защиту, и символ, и, может, деньги. Земля по весне расползалась.
— Только денег пока нет, — Люда слабо улыбнулась, но тут же опять серьёзно посмотрела на Геннадия. — Страшно тут. Не в смысле жутко, а… по-другому страшно. Как будто… что-то есть все время рядом.
— Есть, — мрачно отозвался он. — Место. Память. Они не просто так пропали. А если мы покопаем глубже — найдём, чего интересного, глядишь и к тайне этой подберёмся.
— А мы хотим? — тихо спросила она.
Геннадий не ответил. Только присел, снова поднял металлоискатель, и прибор вдруг ожил. Сильный, резкий писк, не как раньше. Почти как крик.
Он посмотрел на Люду, а она — на него.
*************
Металлоискатель взвизгнул резко, сдавленно, будто наткнулся на что-то не просто металлическое, а чуждое, большое и глухое. Звук бил прямо в уши, и Гена, вздрогнув, замер. Люда, стоявшая чуть позади, тоже остановилась, насторожённо глядя, как он водит прибором по земле, кругами сужая диапазон.
— Сигнал мощный, — выдохнул он, полуприсев. — Не просто железка… Что-то большое. И неглубоко.
Они начали копать. Сначала работали вдвоём — Гена резво снимал верхний слой лопатой, Люда осторожно разгребала руками и щепкой землю по краям, чтобы не повредить находку. Очень скоро показалось что-то плоское, металлическое, покрытое ржавыми пятнами и влажной глиной.
— Это не крышка гроба, — сразу сказал Гена. — Слишком широкая. И гладкая.
Металл был старым, но крепким. Края ровные, обработанные. В центре — проржавевшее кольцо, которое ещё держалось, хоть и шевелилось под пальцами. Обкопав участок вокруг, Гена провёл ладонью по поверхности и убедился: это люк. Возможно, погреб. Но не обычный, как у крестьян, а будто армейский или инженерный — слишком уж добротный металл, слишком странный запах от него — как от старого паровоза.
— Давай попробуем открыть, — предложил он.
Крышку держал замок и щеколда. Замок — покореженный от времени, с отвалившейся скобой, щеколда — почти сгнила. Геннадий, не долго думая, поддел их лопатой и, пыхтя, сдвинул крышку в сторону. Та поддалась со скрежетом, открывая тёмный прямоугольник, уходящий вглубь земли.
Под крышкой оказалась металлическая лестница, ржавая, но ещё прочная. Запах сырости и чего-то затхлого ударил сразу, плотной волной. Не трупный, но и не просто запах земли — будто под землёй долго коптили углём.
Люда отшатнулась. Гена же, наоборот, вспыхнул глазами и потёр ладони:
— Вот это удача! Понимаешь, что это может быть? Тайник! Большевики могли схрон делать. Или белые. Или вообще кто-то из местных прятался. Кто знает, сколько лет он тут закрыт.
— Я не знаю… — Люда тихо смотрела в темноту. — Мне это всё не нравится, Ген. Мы даже не понимаем, что там.
— А по-моему, повезло. — Он уже ставил ногу на первую перекладину. — Ладно, я первый. Если что — крикну. Но, чует сердце, тут что-то настоящее.
Он начал спускаться. Лестница скрипела, но держалась. Люда, прижав ко груди сумку с находками, пошла следом, сжав губы и каждый шаг делая осторожно, лестница вниз уходила не в погреб, а в пещеру.
Проход был узкий, выложен каменными плитами, грубо. Стены исписаны чем-то — выцветшая краска, кое-где обугленные пятна, похожие на следы пожара. Пахло старым железом, прогнившими досками и влажной землей. Свет от фонаря, закреплённого на груди у Гены, метался по коридору, выхватывая то трубы, то засохшую паутину, то странные символы на стенах — местами кресты, местами что-то похожее на рунические знаки.
— Блин, — прошептал он. — Кто это строил? Это ж явно не хата, не подвал. Инженерная работа. И не новая. Советская, может, в тридцатых?
— Нет, — Люда тронула стену. — Это всё старше. Ты посмотри: ржавчина сквозная, заклёпки ручные, сварка — дуговая, но неравномерная. Такое делали ещё в двадцатые.
Ходы расходились — один влево, другой прямо, третий — под уклон. Они выбрали тот, что шёл шире. Шли минут пятнадцать. Тропинка разветвлялась снова и снова. В одном коридоре стены были дощатыми, в другом — каменными, будто переходили из одного времени в другое. Где-то на стене висел старый керосиновый фонарь. Где-то — брошенное ведро, покрытое густой пылью.
— Мы заблудились, — наконец сказала Люда. — Я не знаю, где мы.
— Спокойно. — Гена пытался сохранить уверенность, но его голос дрожал. — Мы выйдем. Надо только запомнить повороты.
Они шли уже не так уверенно. И тут проход вдруг расширился. Пол под ногами стал ровнее, влажный бетон сменился плиткой. Запах стал другим — будто в воздухе стояла гарь, застарелая, въевшаяся в стены.
Их шаги вывели в залу. Большую, почти квадратную. Потолок был высоким, в стенах — ниши. Пол выстлан треснувшими плитами. А в центре...
Люда зажала рот ладонью.
На полу — тела. Люди, лежащие в странных позах. Пять, шесть… десять. Обращённые лицом к алтарю — да, именно алтарю. В дальнем углу стоял деревянный стол, покрытый рушником, на нём — образа. И лампада. Пустая. Запылённая. В воздухе — летали частицы.
Мужчины с бородами, женщины в платках. На них одежда двадцатых годов — крестьянские кафтаны, холстяные рубахи, сарафаны. Многие — в лаптях. Некоторые прижимаются друг к другу, как будто умерли во сне. Но глаза у некоторых открыты.
— Староверы, — прошептала Люда. — Это была община. Они жили тут… внизу.
— Или прятались, — хрипло добавил Геннадий. — От кого-то. От власти. От болезни.
Он присел рядом с телом мужчины. Тот был высохший, почти мумия. На груди — крест. Деревянный, самодельный. Под пальцами — торба. Маленькая, вышитая. Гена поднял — внутри засохшие ягоды, пара монет и сложенная записка.
Он развернул бумагу. Чернила почти исчезли, но можно было разобрать:
"Да будет воля Твоя. Откроется путь — не входи. Не твое."
Люда отступила.
— Мы зря сюда пришли.
Гена молчал. Его лицо стало тяжёлым, будто на него легла вся та тишина, которая царила в зале.
************
Проход за залой с мертвецами оказался узким, как горловина старого бутыля. Воздух в нём был густым и стоял, словно едкое варево. Геннадий шёл первым, свет фонаря метался по стенам, выхватывая отсыревшие балки и отпавшую землю. Пахло землёй, металлом и чем-то ещё — приторным, будто внизу кто-то готовил сироп из плесени.
Люда больше не говорила. Её лицо стало серым, как камень, глаза — пустыми. Она сжимала в пальцах крест, найденный в кармане у одного из староверов, и казалось, даже не моргала.
Когда проход наконец расширился, оба остановились.
Перед ними — бревенчатый дом. Настоящий. Сруб, поставленный по всем правилам плотницкого дела, с выведенным углом, фронтоном и крышей, зашитой еловыми досками. Дом стоял под землёй, как будто его не построили, а закопали целиком. Из-под дверей пробивалась слабая полоска света — отражение их фонарей от металлического наличника.
Геннадий первым подошёл к двери, взялся за ручку. Ручка была холодной. Он дёрнул, и створка, скрипя, отворилась.
Внутри — почти тишина. Только капало где-то с потолка, будто земля сверху плакала. В комнате стоял длинный стол, грубо сколоченный из берёзовых досок. Вокруг него — люди. Сидели прямо, как живые. Семеро. Мужчина, женщина, старуха, трое детей и юноша. Все были голыми.
— Господи… — Люда прижала ладонь к лицу, и голос её сорвался на писк. — Они без кожи. У них… у них содрана кожа…
— Не ори, — Гена стиснул челюсть. — Не ори, чёрт тебя возьми… Они же мёртвые. Это… давно…
Но его самого трясло. Пальцы, державшие фонарь, дрожали.
Тела — мумифицированные, высохшие, будто в глине или соли. Но кожа с них действительно была снята. По грудным клеткам, по животам, по лицам —клочками остатков натянутая, как пергамент, только местами рваная. А глаза…
Глаза были живые.
Свежие.
Влажные, блестящие, как будто смотрели. Вглубь, прямо в тебя. Люда рухнула на пол и закричала, обхватив голову.
— Это не может быть, — пробормотал Гена. — Это не может быть. Это что-то… что-то тут не так. Какая-то химия, или воздух. Под землёй, может, газ какой. Галлюцинации, всё это галлюцинации.
Люда ничего не ответила. Она раскачивалась взад-вперёд, сжимая пальцами крест.
Геннадий трясущимися руками осветил остальную часть дома. Слева была ниша, наподобие спальни. Справа — заколоченная дверь. В углу — сундук. Он подошёл и, не веря себе, поднял крышку.
Сундук был доверху набит вещами: старинные серебряные монеты, кресты, медные иконки. На самом дне — золотой кубок, тяжёлый, массивный. На боковой поверхности — выбитое изображение козла с человеческими глазами. Козёл глядел с насмешкой.
— Ну и трофей, — прошептал Гена. — Старинный… Чёрт знает, церковный? Ритуальный?..
Он не стал думать. Бросил всё в мешок, затянул его, встал, и тут заметил печь. Настоящая, русская. Глиняная, потрескавшаяся. Он подошёл ближе и зачем-то дёрнул за задвижку. Внутри было пусто. Почти.
На металлическом листе, на котором раньше, возможно, пекли хлеб, лежало крошечное тело.
Младенец. Высохший, обугленный по краям. Тело было скрючено, ручки прижаты к груди. Рот открыт. Изо рта торчал кусок материи — остаток старой, истлевшей иконной ленты.
— Господи… — хрипло выдохнул Гена. — Они его… они его запекли. Живьём.
Он шагнул назад. Мешок с кладом выпал из рук и глухо стукнулся о глиняный пол.
— Пошли, — выдохнула Люда, — Ген, пожалуйста, пошли. Я не могу… Я не могу тут дышать.
Гена не спорил. Он подхватил мешок, свернул фонарь в руке, и они молча вышли из дома. Закрыли дверь. Не потому, что надо — а потому, что боялись, что если не закроют, кто-то из-за стола поднимется.
Они брели по ходам вслепую. Фонарь тускнел, воздух становился всё тяжелее. Каждое ответвление казалось знакомым, но потом оказывалось тупиком. Люда молчала. Шла, будто во сне, иногда спотыкаясь. Гена только иногда бормотал что-то себе под нос — про то, как они выберутся, как сдадут клад куда следует, как забудут это всё.
И вдруг — свет.
Щель. Слабая, но резкая. Вперёд, вверх — и точно: лестница. Скрипучая, ржавая, знакомая.
Они выбрались наружу почти одновременно, вывалившись на траву, как вынырнувшие из воды. Над головой — ночь, но не глухая, а та, что наступает перед дождём. Молнии били где-то вдалеке, воздух был полон электричества и дыма.
Гена упал на колени, вытер лицо ладонью и выругался.
Люда не шевелилась. Просто смотрела на деревню, теперь казавшуюся не жуткой, а спасительной. Земля снова была землёй. Воздух — воздухом. Живым, даже если воняет тиной.
— Мы заберём это? — наконец спросила она, кивнув на мешок.
Геннадий долго не отвечал. Потом поднял мешок, посмотрел на него и с усилием кивнул.
— Мы не просто так туда спустились. Пускай хотя бы что-то из этого будет к пользе.
Но в голосе не было радости.
Лишь усталость.
И что-то ещё.
Ощущение, что за ними кто-то всё ещё смотрит. Снизу. Сквозь землю.
***********
Дождь лупил с такой силой, что казалось — небо в бешенстве, словно вся тайга прогневалась на них за то, что они тронули её мёртвую плоть. «Нива» неслась по просёлочной дороге, фары выхватывали из темноты лишь трясущиеся кусты и голые обглоданные стволы. Грязь брызгала на лобовое стекло, дворники не справлялись, а за спиной у них в багажнике глухо перекатывался мешок с находками.
Геннадий молчал. Держал руль крепко, будто от этого зависела не только дорога, но и всё остальное. Люда сидела рядом, кутаясь в одеяло, и старалась не смотреть по сторонам. Она всё ещё чувствовала на себе те мёртвые, жуткие взгляды. У неё пересохло во рту, в голове пульсировала мысль: мы не должны были брать ничего оттуда.
Когда «Нива» влетела в лужу и села на брюхо с хрустом, всё оборвалось. Мотор взвыл, колёса захлюпали в грязи — и тишина. Только дождь, как барабан, бил по крыше.
Гена глухо выругался.
— Всё. Сели, мать его. Вот и поехали, — он ударил по рулю, бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Прямо как по заказу. Вот только к чёрту ещё в гости не заходили — может, и это успеем.
Люда вздрогнула, но не ответила. Она свернулась на сиденье, натянув на себя одеяло. Обе двери они сразу заперли. Инстинктивно. Без слов. Тайга снаружи вдруг показалась слишком близкой, как будто деревья вплотную подступили к машине.
— До утра не вылезем, — сказал Гена. — Бесполезно сейчас, тут не только грязь — тут болото какое-то. В темноте ничего не увидим, только ноги переломаем. Переночуем. С рассветом — толкнём, может, подсохнет.
— Попить бы, — выдохнула Люда. — Сухо всё во рту, язык как наждачкой.
Они ссутулились, начали шарить по сиденьям и полкам, заглянули в рюкзак. Всё пусто.
— Бутылка в деревне осталась, — мрачно констатировал Гена. — Вместе с металлоискателем. Блин, да мы с тобой как пионеры, ей-богу. Перепугались, вещи раскидали…
Он замолчал, порылся в мешке с находками, и вдруг достал кубок. Тот самый — золотой, массивный, с выбитым козлом, чей взгляд, казалось, светился даже в темноте.
— Вот, — ухмыльнулся он, — Смотри, сейчас дождь-то чистый, лесной. Природная вода. Наберём — и на здоровье.
Он приоткрыл окно, вытащил руку и поставил кубок на крышу машины. Через несколько минут, пока они сидели в тишине, звук дождя стал другим — в него добавилось мелкое постукивание. Гена вытащил руку снова, осторожно поднёс кубок к губам и сделал глоток.
— Чистая, — сказал он, — вкусная. Можешь не бояться.
Люда медленно взяла из его рук кубок, взглянув на изображение. Козёл смотрел вбок, как-то криво, будто с усмешкой. Она не хотела пить из него. Но жажда брала своё.
— Как в сказке, — прошептала она. — Только вот конца хорошего не чувствуется.
— Перебьёмся, Люд. Главное — выжили. Видела, что там было? А мы ушли. И с добычей. Значит, всё не зря.
— Ты правда думаешь, это клад? — она медленно передала кубок обратно. — Это не клад. Это... как будто что-то нам дали, чтобы мы унесли как дурачки.
Гена промолчал. Он чувствовал это тоже, но не хотел признавать. Внутри него боролись страх и надежда — что это просто находка, просто золото. А не… не метка.
Они укутались в одеяло вдвоём. Сиденья откинули назад, прижались друг к другу. Геннадий закинул руку за голову и закрыл глаза. Люда положила голову ему на грудь.
Снаружи тайга шептала под дождём. Ливень не утихал. Где-то вдалеке ухнула сова. Или не сова.
В салоне было тепло от тел, но воздух тяжёлый, как перед грозой.
— Ты ведь не спишь? — шепнула Люда.
— Нет, — так же тихо ответил он. — Просто хочу, чтобы это всё закончилось.
— Приведем туда кого еще? — её голос стал тише. — Надо дать огласку этому месту?
Гена не ответил. Только сжал её плечо и закрыл глаза крепче.
Они уснули.
****************
Свет ударил в лицо, как выстрел. Люда зажмурилась, шевельнулась под одеялом, и только потом вспомнила, где она.
Тишина. Ни дыхания рядом, ни шороха. Рука легла на пустое сиденье. Дверца приоткрыта. Дождь давно закончился, солнце било прямо в глаза, отражаясь от луж и заливая всё вокруг белым ослепляющим светом.
— Гена? — позвала она. Тихо, почти на выдохе. — Гена…
Выбравшись наружу, она ощутила липкость грязи под сапогами. Машина стояла наполовину в тени, наискось, как будто в последний момент её кто-то подвинул. Следы — чёткие, свежие — уходили в сторону обочины, где под елями раскинулся бурелом.
Люда пошла по следам. Шла медленно. Ноги тряслись.
Когда она его увидела, то сначала не поверила. Просто не поверила.
Геннадий лежал на спине. Руки раскинуты, как у спящего. Лицо обращено к небу. И это лицо... Оно было слишком благостным, слишком мирным. Если бы не глаза.
Их не было.
Просто две чёрные, выскобленные ямы в черепе, словно кто-то аккуратно, методично вынул. Веки были приподняты, пустые глазницы смотрели вверх. Над телом кружила одна муха, будто размышляя — можно ли тут уже чем поживиться.
Люда упала на колени. Потом закричала.
ЭПИЛОГ:
Сейчас она сидела на скамье, у стенки, и всё в комнате было настоящим. Треск печки, запах сушёного грибного сбора, тепло, что просачивалось сквозь мутное оконное стекло. На крючке — охотничий пояс. В углу — ружьё «ИЖ-27», рядом моток бечёвки и нож, наточенный до зеркального блеска.
Андрей сидел напротив. Высокий, жилистый, с длинными волосами, забранными в кожаную ленту. На нём — старая кожаная куртка, потёртая, в пятнах времени. На лице — тень и задумчивость. Он слушал молча. Ни разу не перебил. Только кивнул, когда Люда закончила.
— Ты говоришь… глаза, — медленно проговорил он. — Значит, не убить хотели. Смотреть через него. Или забрать, что видел.
— Я не понимаю, — выдохнула она. — Он ведь просто…
Андрей провёл пальцами по подбородку, встал, прошёл к окну, отдёрнул занавеску. Снаружи — всё та же тайга. Неподвижная, как замерший зверь в засаде.
— Это не ведьма, — наконец сказал он. — Не леший. Не мертвецы. Не похоже ни на один случай, что я видел. Если то, что ты говоришь — правда, а я тебе верю… Тогда это глубже. Старая сила. Та, что ещё до икон была. До слов. До людей.
Он обернулся, сел на лавку рядом, вытащил сигарету, закурил. Дым медленно пополз к потолку.
— Ты понимаешь, что забрала? Этот кубок, монеты, кресты? Они не лежали там просто так. Их туда положили как замок. Закрыть. Удержать.
— Я не знала, — хрипло сказала Люда. — Я не знала…
— Знаешь теперь. — Он глянул на неё, прямо, тяжело. — У тебя на руках брат. Убитый.
Он затушил сигарету в жестяной банке, встал и достал из угла рюкзак. Положил туда нож, компас, сложил карту.
— Я туда пойду. Один. Ты оставайся здесь. У Михеича. Он старый, но надёжный. Скажи — Андрей велел, он поймёт.
— Ты найдёшь его? То, что убило Гену? — голос дрогнул, но был внятным.
— Найду, — коротко ответил он. — Не обещаю, что вернусь. Но если вернусь — ты узнаешь. Оно не будет смотреть больше через живых.
Он накинул куртку, проверил затвор ружья и вышел, не оборачиваясь. Дверь скрипнула. Снаружи — снова солнце, но теперь в нём не было тепла.
Люда осталась в избе. И только через пару минут поняла, что впервые с той ночи ей стало легче дышать.