Николая Гумилёва я стал читать ещё в студенчестве, по совету знакомой толкинистки, и удивился какой-то особенной светоносности строк этого поэта, чего раньше мне в литературе встречать не приходилось. Помню, как я прочитал его поэму «Гондла» и поразился: как сто лет назад в мир могла прийти такая высота, а люди живут будто ничего не произошло? И лишь спустя годы я понял, откуда эта светоносность, не свойственная в целом даже и классической литературе: она есть результат причащения как церковного таинства, ибо там, где причащение соединяется с талантом (и личным подвигом очищения), человек творит красоту на совершенно ином уровне, чем, к примеру, такой же талантливый, но тёмный и серый (на уровне строк) Иосиф Бродский.
Николая Гумилёва я стал читать ещё в студенчестве, по совету знакомой толкинистки, и удивился какой-то особенной светоносности строк этого поэта, чего раньше мне в литературе встречать не приходилось. Помню, как я прочитал его поэму «Гондла» и поразился: как сто лет назад в мир могла прийти такая высота, а люди живут будто ничего не произошло?
И лишь спустя годы я понял, откуда эта светоносность, не свойственная в целом даже и классической литературе: она есть результат причащения как церковного таинства, ибо там, где причащение соединяется с талантом (и личным подвигом очищения), человек творит красоту на совершенно ином уровне, чем, к примеру, такой же талантливый, но тёмный и серый (на уровне строк) Иосиф Бродский.
