Они так долго ждали этого чуда. Годы молитв, клиники, слезы на холодных УЗИ-аппаратах, шепот врачей: «Шансов почти нет». Но чудо случилось. Две розовые полоски, живот, округлившийся словно спелый плод, а потом — двойной крик в родильном зале. Две крошечные жизни, две капли их крови, смешанной воедино.
Марк с первого взгляда потерял голову. Он носил их на руках, качал по ночам, целовал крошечные пальчики, шептал: «Папочка вас любит». Он светился, как никогда. А Аня... Аня смотрела.
Сначала это была просто тяжесть в груди. Потом — жгучий ком в горле. Потом — черная, липкая, как смола, мысль: «Он любит их больше, чем меня».
Она пыталась бороться. Улыбалась, когда он целовал малышей, стискивала зубы, когда он забывал поцеловать ее. Но ночью, лежа рядом, она чувствовала, как его сердце бьется для них, а не для нее.
И тогда в ее голове щелкнуло.
Яд был простым — миорелаксант, украденный из больницы, где она работала. Она подмешала его в ужин, ласково наблюдая, как Марк клонится за столом, как его веки тяжелеют, как тело становится ватным. Он упал на пол, глаза — широкие, полные ужаса. Он все понимал.
— Ты их украл у меня, — прошептала Аня, целуя его в лоб. — Но я верну тебя. Только нас. Как раньше.
Она взяла кухонный нож и пошла в детскую.
Они спали, завернутые в мягкие одеяльца, такие беззащитные. Первый крик разрезал тишину, но ненадолго. Второй ребенок даже не успел проснуться.
Марк лежал в луже собственной мочи, слезы текли по его лицу, губы шевелились в немом крике. Аня вернулась к нему, вся в алом, с ножом в руке. Она прижалась к его груди, слушая бешеный стук сердца.
— Теперь ты снова мой.
Лезвие блеснуло в лунном свете.
А потом — тишина.
Только капли, падающие на пол, отсчитывали последние секунды той семьи, которая так хотела детей.