ГЛАВА ПЕРВАЯ. АННУШКА
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Состав поезда несётся с бешеной скоростью.
Бесконечная стальная полоса рельсов охвачена огнём, она кроваво-красная, на десятки метров из-под колес сыплются длинные зигзагообразные искры. Плотная дымовая завеса едкого дыма щиплет глаза, вышибает слезу.
До ограничительного буфера остаётся совсем немного, но поезд не останавливается, он наоборот набирает ещё большую скорость, кажется ещё секунда.. и он сейчас взлетит.
Поезд гудит, как реактивный самолёт.
Впереди мелькнул перрон.
Какое необычное здание вокзала, очень похоже на церковь, кажется, что он даже разглядел крест… Нет, показалось… Это был объёмный шпиль, странный, словно морской маяк.
Точно вокзал, вон уже виднеется надпись, сейчас поезд проскочит мост, который внезапно появился на железнодорожных путях... и он прочтёт, как называется этот незнакомый городок…
В этот момент он увидел, как девушка махнула ему рукой с моста, силуэт девушки показался ему знакомым…
Сильный порыв ветра вырвал из рук девушки сумку, она открылась, и прямо на рельсы полетели разноцветные бумажки, это были деньги… Много денег…
Странно, сумочка была маленькая, а денег из неё высыпалось много…очень много…
Искры из-под колес поезда, как хищные птицы, на лету, принялись ловить тонкие беззащитные бумажки, деньги горят, добавляя ещё большей копоти в воздух, легкие сжимаются, им трудно дышать.
Вдали пятно, из него отдельными фрагментами выпадают фигурки…
На незнакомом перроне стоят люди, много людей, очень много…
Безликие, с застывшими лицами-масками, которых объединяет только одна эмоция — это страх…
На багажных тележках лежат странные тюки, обмотанные дешевыми вафельными полотенцами.
Некоторые тюки, те, что находятся на самом низу, ещё шевелятся, словно белые гусеницы, пытаются скинуть свой кокон.
Но под тяжестью верхних, они сдаются и затихают.
К тележкам подходят мужчины в длинных черных одеяниях, видно, как им непросто дается тянуть тележки, их жиденькие рыжеватые бороденки вздымаются к небу, а на мозолистых ладошках лопаются свежие кожаные пузыри.
— Тормози! — кричит себе он, изо всех сил жмёт на рычаг.
Но поезд пролетает ограничительный буфер, на всех порах проносится мимо вокзала, он не успевает прочитать его название.
Из громкоговорителя послышалась слабая мелодия, но стук колес не даёт различить мелодию, она застревает в ушах громким звоном, занозой впивается в мозг, вдруг резко обрывается.
На перроне мелькают фигурки людей, превращаются в точки, затем точки сливаются в одно пятно, грязной кляксой оно расплывается на лобовом стекле электропоезда, загораживая обзор.
Но в узкий просвет Дмитрий вдруг видит, что прямо по рельсам, навстречу поезду бежит маленькая девочка…
В руках девочки огромный белый медведь, а глаза её расширились от ужаса, как огромные блины… она увидела надвигающийся на неё состав… Еще секунда, и поезд раздавит ее маленькое тельце…
Димка узнал девочку, его сердце клокочет, он всем позвоночником жмёт на рычаг управления, его зубы сжаты, так что их скрежет заглушает стук колес.
— Аня, беги! — хочет крикнуть он, но не может разжать зубы. В голове начался обратный отсчёт:
Десять… девять… лицо девочки ближе. Восемь, семь. Она зажмурила глаза. Шесть. Пять. Ему тоже хочется зажмуриться. Но он не может сейчас смолодушничать. Он рывком, со всей дури ещё раз давит на рычаг…
Четыре. Три. Вдруг на рельсы выскочила женщина, она подхватила девочку на руки, вместе с ней прыгнула с железнодорожной насыпи… посыпался крупный щебень, овраг, который был сбоку от поезда проглотил их.
Два. Один.
Успела.
— Спасибо, мама… — только, и смог прошептать Дмитрий, его тело обмякло, из глаз покатилась слеза…
В этот момент поезд резко затормозил, так, что он больно ударился лбом обо что-то железное.
Сон, тяжелый, как морок, всё ещё не отпускал его.
Он разлепил тяжелые веки, попытался рассмотреть в окно, где в этот момент проезжает автозак, в котором он сейчас находился.
С обратной стороны, в окно отсека для задержанных, пыталось прорваться солнце, но за колючкой ему было не место, поэтому решетка строго отражала каждую его самовольную попытку проникнуть вовнутрь.
Димка прислушался.
Из-за перегородки доносился грустный мужской голос, он узнал, это был голос водилы.
Перед тем как сесть в машину, они все вместе постояли, покурили: он, водила, и двое молодых парней, конвоиров.
Вот им, сейчас и решил выговориться водитель, ПРО жизнь, так сказать:
— Я ей говорю, вот зачем тебе четвертая пара кроссовок, а она мне, я что у тебя машину прошу купить?
— Я ей, нет, погоди, причём здесь машина?
— Может я упустил чего-то, мы ж последнее время спим в разных комнатах, с пополнением тебя поздравить ? Ещё две ноги отросли, так это побочка, от того крема для омоложения, что половину зарплаты стоил. Крем признал своё фиаско, он не нашёл, что можно омолодить в 30 лет у женщины, поэтому решил подарить тебе бонус. Дополнительную пару ног. Я так понимаю, этим вызвал срочный дефицит обуви в твоём шкафу ?
— Так может проще сходить отпилить их, к чёртовой бабушке, вместе с ногтями, которые ты пилишь, и пилишь, словно суслик зубы, три раза в месяц …
— Это я хотел с ней пошутить, не получилось… — пояснил водитель, усталость в его голосе сменило шутливое настроение. Мужик явно почувствовал себя Петросяном.
— Тут эта фурия, принялась летать по квартире, я порадовался в этот момент, что на натяжных потолках не стал экономить, качественные заказал, антивандальные.
Монолог водилы переодически прерывался весёлым мужским ржанием.
— Думал, на всякий случай, если дети надумают кота в космос запустить, чтоб у кота шанс остался вернуться на землю невредимым.
А тут очередь, выходит до кота не дошла, Ирка первая ведьму запустила, давай… кружить … это исчадье ада надо мной…
— Летает и злобно зыркает в мою сторону, тут я понял, холокост мне пришел, без обрезания.
— Я быстрее к дивану, пультом пару раз успел щелкнуть, хотел какой-нибудь религиозный канал найти, вдруг сработает, ну, или ,, Пятницу’’, Ивлева на кухне застать, меня вид жрачки в такие моменты здорово успокаивает, но она пульт выхватила, и опять глазами холодно… зырк.
— Тут мне не по себе стало.
— У меня внутри, всё, прям по Гоголю оборвалось, Хома включился, мысленно круг очертил, ноги скрестил, на всякий случай, чтоб порчу не навела … туда, глаза у Барсика, срисовал.
Кто-то из конвоиров начал икать от длительного хохота.
А Петросян не унимался.
— Сижу в позе,, кот без кода’’ — глаза грустные — вдаль, мол, не виноват я, само наружу вылилось, прАстите, человеки… — не щадя, продолжил балагурить водила.
— Молча жду, пока список грехов моих зачитает полностью. С выражением. Самое сложное пережить выражение, которое ещё вчера тебя целовало, а сегодня ненавидит, да, так, что ботокс гнет каждая морщинка.
— Судя по выражению… нагрешить успел ты много за полтора года? На серьёзную статью поди уже тянет? — хохотнул один из охранников, тот что был рыжим.
— Ещё как тянет. Я же предумышленно ей жизнь загубил, начал ещё с носков …
— С каких носков?
— Ох, слышала бы тебя сейчас моя … сразу бы в соучастники записала — не носков, а носок …ты разницу не чувствуешь — пища и кривляясь, пытаясь имитировать женский голос произнес водитель.
В этот момент в машине улыбнулись все мужчины, не смотря на то, что они были по разную сторону баррикад закона.
— Эти носки меня уже достали, знал бы, я бы с ее родителями босиком пришёл знакомиться…
— А то она мне эти дебильные носки, каждую ссору напоминает, типо, деревня, белые носки под классические брюки зарядил, потом всё по графику: свадьба, ремонт, поездка на Алтай, её день рождения, мой день рождения … опять её день рождения… а свой я уже не справляю …
— А что у Вас на свадьбе случилось? — поинтересовался другой охранник.
— По её версии… я … рогатое животное… на свидетельницу весь вечер таращился. Заставляя её страдать… В такой важный для нас день.
А я, даже, и одним глазом на ту лядь, не глядел, как на женщину, она просто татушку на ноге наколола, да, так хитро, зараза наколола: хвост диковинный торчит в разрезе юбки, а чтобы понять, чей хвост нужно глубже занырнуть глазами, прям, под периметром ткани поводить оптическим прибором.
Вот мы, с Толяном, с друганом, на пятерку тыщ поспорили тогда, кто первый зверя квалифицирует, а моя надумала, что я на Верку глаз положил.
— И что выиграл?
— Да, нет, где с моей выиграешь, она со злости, взяла томатный соус, и выдавила мне на брюки, прямо на сакральное место, пришлось пол свадьбы из-за стола не вставать. Еще и материально нагнула, вину пришлось Искупать в полном смысле слова.
— Это как? — поинтересовался уже второй охранник.
— Как … Как … Искупать — от слова купать, пришлось женушку на двести тысяч в турецком море обмыть. Моральный ущерб потребовала компенсировать. Юрист доморощенный.
— Так это свадебное путешествие получилось…Без него теперь никуда, это раньше, женщины в свадебное путешествие в роддом ездили обычно, а нынче на море все хотят. — поскучнел рыжий, видно ему хотелось, чтобы наказание было более жестким.
— Ну да … только полетела она с маман своей, а мы с тестем баню строили на даче у её родителей. Так что кому — свадебное, а у кого банное … получилось, с большой буквой Ё впереди…
— Так разводись … если всё так плохо, раз достала до печёнок …
Неожиданный совет видно озадачил водителя автозака, он надолго замолк.
Потом вдруг, словно защищаясь выдал:
— А что толку разводиться, потом опять жениться… что перебирать то… всё они одинаковые … бабы эти… У них природой заложено клевать в самое темечко самца : то гнездо не то, то черви худые, то перья у соседского самца ярче…
— Носки … — громко заржали парни, в один голос.
Водила тоже присоединился к ним, только смех стал у него невеселым.
— Я тоже виноват, — вдруг пошёл он на попятную.
— Сороконожкой её обозвал, а женщины не любят, когда им лишние сантиметры в объемы добавляют, они сразу стараются тебе обрезать, твои природой данные, по самое не балуй.
— Кастрировала? Без наркоза?
— Хуже, вещи собрала, к мамаше своей улетучилась — снова погрустнел водитель.
Через пару минут, в соседнем отсеке продолжили разговор про женщин, теперь Рыжий принялся рассказывать про свою подругу, но Дмитрий уже думал об Анне.
Он вспомнил тот день, когда увидел её в первый раз, он влюбился сразу, как пишут в бульварных романах — его постигла любовь с первого взгляда.
Началась игра, которая продолжалась до последнего.
Ему нравилось добиваться её, он — рыцарь, она — королева, он готов жертвовать, она благосклонно принимать жертвы.
А после того, как она родила ему Аннушку, он понял, что жизнь, это самое малое, что он готов отдать за них, чтобы сделать их счастливыми.
Но что-то пошло не так, всё чаще при взгляде на него, в уголках губ жены оживала морщинка-складочка от язвительной ухмылки, которую не мог скрыть даже тяжелый театральный грим.
Чем больше он старался осчастливить жену, тем плотнее она уходила в ракушку.
Он был внимателен, старался участвовать в её жизни, проявлял интерес ко всему, что её окружает, ей же давно было неинтересно чем живёт он….
Любое его начинание она высмеивала или игнорировала.
Между ними выросла китайская стена, глухая и непроницаемая.
Вечерами они начали разговаривать односложными предложениями, жена лениво выстреливала пару пуль по его самолюбию, каждый раз намекая, что он лузер — законченный, неисправимый, раз не может обеспечить семье нормальную жизнь.
Потом обычно звучали такие слова как: деньги… сколько… когда…
И контрольным выстрелом всегда было слово — дочь.
Одержав очередную маленькую победу, обычно жена уходила спать в отдельную комнату.
Интимная жизнь случалась редко, он радовался ей как нецелованный подросток, которому выпал первый поцелуй, и вдруг сразу с богиней.
Какие ощущения он испытывал?
У него тряслись ноги, астматическое дыхание перекрывало доступ кислорода к голове… сердце колотилось, как миксер, перемалывая эмоции в острые стекляшки, которые вонзались мелкой дрожью в его тело… это была эйфория…
Устоять бы на ногах, ощущение, как в самолете, ноги- шасси поджимаются — ты взлетаешь…
Ощущение невесомости периодически накатывало на Димку, и сейчас, когда он прикасался к волосам жены, чувствовал запах ее тела, такой манкий — смесь терпкого мускуса и корицы, припудренные медовым запахом вербены.
Так пахнут её любимые духи.
Когда глаза жены стали смотреть на него безразлично, ему стало больно, но он решил, что во что бы то ни стало он вернёт её прежний взгляд.
Мягкий и любящий…
Тот, которым теперь смотрит на него дочь, этот взгляд немного компенсирует холодность жены Анны, смягчает её равнодушие.
Таким обычно смотрят училки на троечников — мол, есть ты, как факт, должен же кто-то в неудачниках ходить… Чтобы на фоне таких как ты, победы отличников были ярче.
Ну, уж извини, всё что могла я сделала… Тройку тебе своими красивыми пальчиками вывела, ими же погрозила, а теперь некогда мне, умные детки ждут, им нужно к цели идти. А ты, тут сиди, у тебя цели нет, настройки заводские сбиты.
Ничего не попишешь, брак… Неудачник…
Он понимал, что испортил жизнь любимому человеку, испортил карьеру.
С её талантом, с такими внешними данными: божественное тело, от самых кончиков изящных лодыжек — до утонченной лебединой шеи, на которую природа, словно корону любовно водрузила очаровательную головку.
А между этой тонкой красотой для гурманов, еще присутствует красота страстная, та, что способна свернуть кровь любому мужику — выпуклые ягодицы, как две золотистые дыньки, грудь, настолько совершенна, что пластические хирурги, кусают локти, им такое не сотворить, остаётся только сделать себе харакири от зависти.
Его жена — это драгоценный флакон красоты, который выходя на сцену заставляет замирать зрителя, тот боится шевельнуться, чтобы пропустить, хотя бы один флюид. А когда она покидает сцену, то оставляет покоренному зрителю яркий шлейф эмоций, который вызывает у мужчин яркие, местами недетские сны.
Чувство вины его разъедало, он был уверен, что Анна права, он испортил ей — ВСЁ.
Её карьера рухнула, она завязала в третьесортном театре по его вине, теперь она вынуждена играть нафталиновые спектакли, в старых, проеденных молью до дыр, уставших декорациях, морщась от брезгливости надевать на себя платья, в которых ещё играла сама Игонина, главный режиссер успокаивал, говорил, что платья эти винтажные, стоят намного больше, чем новодел из китайских тканей. Она улыбалась и кивала, а сама приходила после репетиции и срывала свою злость на нём.
— И это всё из-за твоей бесхребетности, сколько раз я звала тебя в Москву …
Он спешил ей напомнить, что здесь она прима, а там? Кем стала бы она — ТАМ?
Где уже выросли внуки и правнуки успешных … именитых …
Она злилась ещё больше, кричала:
— Быть примой в нашем театре, это тоже самое, если быть Волочковой, и крутить фуэте в переходе метро.
— Хотя, я уверена ей бы накидали больше, чем моя зарплата.
В этот момент она смотрела на него тяжелым взглядом, полным ненависти.
Он понимал, что скорее всего это от беспомощности и обиды. Оправдывал, жалел, и в обязательном порядке клялся, что изменит ситуацию в ближайшее время.
Он мужчина, он обязан сделать своих женщин СЧАСТЛИВЫМИ !
Но не смог… не справился, а только подставил, как там во сне.
Вдруг его мысли перескочили на маму, сердце сжалось, он вспомнил сон…
Там во сне, он не смог спасти свою дочь.
За него это сделала мама.
Успела в самый последний момент.
От свидания с матерью он отказался, он не мог пойти на это, ему было стыдно посмотреть ей в глаза, а ещё он очень боялся, что мама опять начнёт винить во всём Анюту.
Автозак резко затормозил. На этот раз охранники не разрешили ему покурить, с лиц ребят ушло веселье, в голосе появился металл. Хлопнули одни двери, другие, вот уже на него смотрят две пары мужских глаз.
Смотрят внимательно, но без фанатизма, не так как в фильмах.
Птичкин разглядывал Кухтерина, внутри него …