Дождь стучал по жестяному козырьку балкона, смешиваясь с гулом холодильника. Я сидела на кухне, разглядывая трещину в кафеле между газовой плитой и раковиной. Именно здесь, на этом пятне от вечного подтекающего крана, папа когда-то учил меня чинить смеситель. «Запомни, Ленка, — говорил он, закручивая ржавую гайку, — вещи ломаются не от времени. От того, что за ними недосмотрят».
Смс пришло в пять утра. Вибрация телефона сбросила со стола пузырёк с корвалолом. «Встречаемся сегодня у нотариуса. Приходи с документами на квартиру. Не вздумай слинять». Подпись — «Катя» — стояла как ножом по стеклу. Последний раз мы виделись на поминках, где она, размахивая сигаретой с позолоченным мундштуком, громко рассказывала соседке тёте Гале о своих планах открыть салон красоты в центре.
...
Сахарная пудра на чёрном платье
Катя уже ждала в коридоре нотариальной конторы, разглядывая свежий маникюр. Её рыжие волосы пахли тем же дорогим шампунем, что и двадцать лет назад, когда папа водил нас в «Детский мир» за портфелями к первому сентября.
— Ты что, в церковь собралась? — она фыркнула, кивая на моё чёрное платье. На подоле белело пятно — утром нечаянно рассыпала сахарную пудру, пока пекла ватрушки по папиному рецепту.
— Документы принесла? — Катя протянула руку с кольцом-змеёй, обвивающим палец до середины. — Не тяни время, у меня в три презентация нового кабинета.
Нотаріус, женщина с лицом как у нашей старой классной руководительницы, разложила бумаги веером. Среди них — расписка с папиной подписью: «Я, Николай Петрович Семёнов, обязуюсь вернуть дочери Екатерине сумму в 1 200 000 рублей, занятую под залог ½ доли квартиры по адресу...» Дата — за неделю до инсульта.
— Это фальшивка, — прошептала я, ощущая во рту привкус железной кровли нашего детства. — Папа никогда не занимал у тебя денег!
— Докажи, — Катя щёлкнула зажигалкой с гравировкой «Dolce&Gabbana». Дым заклубился над фотографией отца в рамке на столе. — Нотариус уже проверила подлинность. Кстати, — она достала из сумки детскую распашонку с вышитыми зайчиками, — помнишь? Твоя любимая. Папа хранил её в своём комоде. Жаль, скоро придётся вывозить его вещи на помойку.
...
Кухонные войны
Вечером я сидела на папиной табуретке, гладя кота Мурзика, которого он подобрал у подъезда в прошлую зиму. Холодильник гудел на прощальную мелодию. Завтра сюда приедет оценщик — Катя уже договорилась о продаже квартиры.
— Ты же знаешь, зачем ей деньги? — голос мамы в трубке дрожал. — Этот её новый «бизнес» — казино под видом салона красоты. В прошлом месяце к ним налоговая приходила...
На столе лежал конверт с письмами. Настоящими письмами, которые папа писал мне в армию, когда я служила в Хабаровске. «Доченька, сегодня Мурзик снова стащил селёдку со стола. Катя приезжала, привезла какие-то дорогие конфеты. Говорит, хочет открыть салон. Я ей: «Дочка, ты ж в школе даже косички заплетать не умела...»
Внезапно скрипнула дверь. Катя стояла на пороге с двумя мужчинами в кожаных куртках.
— Мы за мебелью, — бросила она, кивая на папин сервант с хрустальными рюмками. — Новые хозяева попросили освободить комнату к утру.
Когда они вынесли последний ящик с инструментами, я заметила под оторванной подкладкой жёлтый листок. Детский почерк: «Расписка. Я, Катя Семёнова, обязуюсь вернуть Ленке её куклу Барби после того, как сломала ей руку. 12 мая 1998 года».
Дождь за окном усилился. Где-то внизу засигналила машина, увозившая папины вещи. Я сжала в руке детскую расписку, глядя на пятно от сахарной пудры. Оно напоминало снежинку — такую, какие мы с Катей вырезали из бумаги в ту зиму, когда папа ещё мог поднять нас обеих на руки.