Продолжение воспоминаний барона Василия Романовича Каульбарса
11-го января 1831 года выступил в поход в Польшу и наш полк. Как старший в полку ротмистр, я должен был остаться и вступить в командование оставшимися в Петербурге кадрами 2-го дивизиона и резервного эскадрона. Лейб-гвардии Конного полка полковник Захаржевский (Григорий Андреевич) был назначен командиром кирасирских кадров, a генерал Ланской (Павел Петрович) начальником всех оставшихся кавалерийских кадров.
Вступив в командование кадром нашего полка, я немедленно отрядил двух моих офицеров, Глотова и Чемизова, ремонтерами для закупки необходимых для сформирования новых эскадронов лошадей. Адъютантом я назначил поручика Головина, казначеем ротмистра Мерлина. Мы должны были ежедневно являться с рапортом к великому князю Михаилу Павловичу и докладывать ему "о ходе формирования вверенных нам частей".
Почти ежедневно приходилось являться в Зимний дворец на разбивку рекрутов, которых Государь лично распределял по полкам, надписывая им мелом номер полка на груди. 7-го марта я получил, таким образом, 99 человек, особенно видных и красивых людей. Указывая на них, Государь сказал мне: "Ну что, доволен? Хороших же дал я тебе людей. Знаю, конная гвардия достойна их получить".
К маю месяцу оба эскадрона 2-го дивизиона, 3-й под командой ротмистра Ознобишина и 4-й под командой ротмистра Лихачева, были почти укомплектованы людьми и лошадьми. Чтобы удобнее заниматься обучением людей и выездкой лошадей, я испросил разрешение "перевести дивизион в Стрельну". Лично я со штабом и резервным эскадроном остался в Петербурге, дабы принять годовой ремонт лошадей и рекрутов, назначаемых в наш полк.
Я получил приказ "испечь в хлебопекарнях полка 7200 пудов хлеба и сухарей для войск гвардии, сражавшихся с поляками".
31-го мая Государь приказал "представить ему в Петергофе всех полученных рекрутов нашего полка". Пришлось выслать туда и только что принятых в резервный эскадрон людей. Оставшись очень доволен их хорошим видом и выправкой, Государь, неоднократно благодарил меня и двух других эскадронных командиров. Так как Государь переехал в Петергоф, то и я переселился со своим штабом в Стрельну, оставив резервный эскадрон в Петербурге под командой молодого офицера, поручив ему "поторопиться с выпечкой хлеба".
Оказалось, что я поступил правильно. Совершенно неожиданно я получил приказ "занять 16-го июня караулы в Петергофе моими, только что сформированными эскадронами". К счастью, развод был без церемонии, иначе мои люди, совсем не слыхавшие музыки, могли испортить все дело. Я, конечно, провел целый день в Верхнем саду, наблюдая за несением службы моих рекрутов на различных постах.
После обеда я стоял, облокотясь на ограду перед Дворцом, и любовался видом фонтанов, как вдруг Государь (Николай Павлович) и Государыня (Александра Федоровна) подъехали к крыльцу Дворца в кабриолете. Государь Император слез и, подойдя ко мне, трижды поцеловал меня, сказав при этом: "Я объехал все посты и глазам своим не верил, что на постах все старые обученные люди, а не рекруты. Отличная выправка и бодрый, веселый вид. Спасибо за таких молодцов!".
Государыня подозвала меня к себе и милостиво расспрашивала меня о моем брате (Карл Романович Каульбарс), конно-пионере, и интересовалась узнать фамилии моих офицеров. Затем Государь отвел меня в сторону и сказал: "В Петербурге началась холера, переходи завтра с двумя эскадронами сюда, в Петергоф, будете состоять при Мне конвоем. Если тебе надо привести кое-что из Петербурга, то поторопись, завтра рано утром между Стрельной и Петергофом и, будет учрежден карантин".
На это я спросил Государя, как мне быть с моим резервным эскадроном. Он несколько секунд подумал, a затем ответил: "нет, поздно, он не пройдет через карантин". Поблагодарив меня еще раз за посты, Государь вошел во Дворец. Резервный эскадрон остался в Петербурге, но, слава Богу, не имел ни умерших, ни больных, несмотря на то, что холера свирепствовала с ужасающей силой и случались дни, когда в городе умирало до 800 человек в сутки.
Наше благоденствие объяснили тем, что в казармах ежедневно по два раза в день топилось 40 печей для печения хлеба и сухарей. Кроме того, в казармах хранился запас свежего хлеба в много тысяч пудов, наполнивший своим сильным запахом не только воздух внутри казарм, но чувствовавшийся и на улицах, окружающих оные.
Видимо, этот насыщенный запахом свежего хлеба воздух предохранял нас от заболеваний. 17-го июня, по приказанию Государя, я перевел дивизион из Стрельны в Петергоф. 18-го Государь получил извещение о внезапной смерти великого князя Константина Павловича, умершего в Витебске от холеры.
25-го июня, в день своего рождения, Государь после развода подошел ко мне и моим офицерам и сказал: "Поздравляю вас с новым шефом, я буду им сам", - и отходя, сказал шутливыми, тоном: "надеюсь, вы довольны"! Несколько дней спустя, Государь, не обращая внимания на свирепствующую холеру, поехал водой в Петербург и неожиданно появился на Сенной площади перед бунтовавшим народом, выкинувшим врачей и больных из окон холерных больниц.
Остановив экипаж на середине площади, Государь, стоя в коляске, громким и ясным голосом крикнул народу: "Стать на колени и просить прощения у Господа Бога за учиненные безобразия"! Народ беспрекословно исполнил приказание Государя, после чего спокойно разошелся по домам.
9 июля вся Царская Семья переселилась в Царское Село, окруженное со всех сторон карантином. Тут не было случаев холеры. Объясняли это тем, что вокруг города во многих местах горели леса и воздух был насыщен едким дымом, служившим преградой против поступательного шествия холеры. 11 июля, в Петергофе, после обеда, в 5 часов все дворцовые экипажи и повозки, числом не менее 300, были выстроены в два ряда по шоссе. В экипажах разместились придворные дамы.
Наш 3-й и 4-й эскадроны были вытянуты цепью, по одному, с обеих сторон процессии, со строгим наказом "не допускать ни одного постороннего человека до экипажей, особенно при прохождении через зараженные холерой деревни".
Первый транспорт ушел в 5 часов. Второй, состоявший из 60-ти повозок, окруженный 4-м взводом нашего 4-го эскадрона, двинулся в 6 вечера. В это же время выступил и весь кадетский лагерь с тем, чтобы ночевать в Стрельне, расположенной в черте карантина.
12-го кадеты ушли из Стрельны в колонне, окруженной нашим 3-м эскадроном, который я привел для этой цели рано утром. Дойдя до деревни Койрово, остановились и разбили бивак. 13-го продолжали путь с теми же предосторожностями, остановились на привал у Пулкова и в 5 часов вечера достигли Царского Села, где кадеты расположились лагерем. Меня с моими двумя эскадронами поместили в казармах лейб-гвардии Гусарского полка.
Все время приходилось "гулять со слезами на глазах", от едкого дыма горевших в окрестностях лесов, застлавшего все улицы города и сады. Службы здесь было очень много. Зная это и зная, как я ценил свое время, князь Волконский (Петр Михайлович) разрешил мне проезжать в экипаже и верхом по паркам и садам, где "разрешен был вход только нашим". Этим любезным разрешением он много способствовал быстрому отправлению моих дел.
К сожалению, мое пребывание здесь продолжалось недолго. 27-го июля Государыня Императрица благополучно разрешилась от бремени великим князем Николаем Николаевичем. Во время благодарственного молебна в дворцовой церкви Государь подозвал меня к себе и приказал "после обеда следующего же дня, с двумя эскадронами, выступить в Гатчину для встречи тела покойного великого князя Константина Павловича и несения дежурства в продолжение 12-ти дней при гробе Его Высочества".
29 июля, в 4 часа дня, я ушел со своим дивизионом в Гатчину, куда прибыл в 9 часов вечера. Всех разместили великолепно. Офицеры помещались в большом флигеле Дворца на всем готовом. В Гатчине я встретил своих старых друзей, коменданта генерала Штенгера (Федор Андреевич) и его любезную семью.
31 июля, к 4-м часам, вышел с дивизионом навстречу процессии и выстроился у ворот города. В пять часов приблизилось траурное шествие. За гробом, пешком шла княгиня Лович (супруга покойного) и много генералов и офицеров, провожавших тело великого князя из Витебска сюда. Мой дивизион пристроился к кортежу и провожал его до собора.
Здесь гроб был поставлен на катафалк. Сейчас же началось наше дежурство. В числе особ следовавших за гробом я узнал полковника Людвига Сталь фон Гольштейн (Гродненского гусарского полка), Александрова (сына великого князи и госпожи Фридрихс) и полковника лейб-гвардии Литовского полка Желтухина. В общем, считая и меня и моих офицеров, в траурном кортеже и в дежурствах участвовало 84 человека.
Все они были размещены во Дворце и сходились 3 раза в день в большом зале, в нижнем этаже Дворца, к завтраку, к чаю и к обеду. Все время, что тело покойного великого князя стояло в Гатчине в соборе, Император Николай Павлович ежедневно приезжал из Царского Села к обедне.
Штабс-ротмистр Александров постоянно сопровождал меня на всех гуляньях в Гатчинском парке и поездках на лодке. При этом он неоднократно спрашивал меня, что "ему предпринять со Стрельной, доставшейся ему в наследство по отцу", я не находил для него иного выхода, как продажу этого имения, что и советовал ему.
(Впоследствии я узнал, что Государь уплатил ему крупную сумму за Стрельну. Он купил у княгини Лович также и Мраморный дворец, разрешив ей пользоваться им до смерти. Государь то и другое подарил впоследствии великому князю Константину Николаевичу. Впоследствии Александров служил в дивизии, которой я командовал, и был флигель-адъютантом. Он купил дом на Исаакиевской площади, женился на княжне Щербатовой и умер Свиты Его Величества генерал-майором).
10-го августа Государь приказал мне "быть готовым сопровождать тело великого князя до Чесмы", где был назначен ночлег. Князь Волконский выхлопотал нам у Государя "разрешение следовать самостоятельно в Петербург, и здесь, уже 12-го числа, стать для встречи".
Отмена приказания нас очень обрадовала, так как следовать медленным шагом за процессией в продолжение двух дней сильно утомило бы и людей, и лошадей. Я ушел из Гатчины утром, сделал привал на два часа в Горелове и в 8 часов вечера прибыл в Петербург.
14-го августа, в 8-мь часов утра я выступил из казарм и пошел к Московской заставе, где выстроил эскадроны во фронт и ждал прихода процессии. Как только она подошла, я, согласно церемониалу, встал с эскадроном за гробом и провожал его вплоть до собора в крепости. Погода нам не благоприятствовала; уже начиная с заставы пошел дождь, который, все усиливаясь, перешёл в ливень. Особенно пострадали мы от него на обратном пути в казармы.
Новые мундиры и вальтрапы, впервые одетые для этого случая, были совершенно испорчены, ботфорты были буквально до верха наполнены водой. 17-го августа состоялось погребение тела великого князя. Мой дивизион участвовал в церемонии, будучи выстроенным в пешем строю перед собором.
19-го вечером поднялся сильный ветер (SW), перешедший затем в ураган. В это время, около Морского корпуса, стояла на якорях финская флотилия из 50-ти судов, нагруженных дровами.
Сила ветра была настолько велика, что всю флотилию сорвало с якорей и погнало вверх по течению, забросив ее на Исаакиевский мост. Около четверти часа мост выдерживал натиск судов, выгнувшись в дугу. Наконец он со страшным треском раздался и вся масса двинулась далее на мост у Летнего сада, прорвал его, а за ним и Воскресенский мост.
Ужасное впечатление производили шум и треск, разбивавшихся друг о друга барок и страшные предсмертные крики погибавших людей. Облака неслись по небу со стремительной быстротой, от времени до времени давая полной луне возможность освещать эту ужасающую картину разрушения. Я наблюдал за всем этим с Английской набережной.
Помня ужасную ночь 7-го ноября 1824 года, я приказал своим эскадронам "стоять оседланными в конюшнях и быть готовыми при необходимости немедленно идти на более возвышенное место". Полку, раз навсегда было приказано, при втором пушечном выстреле с крепости или при подъёме красного флага или фонаря на Адмиралтейской башне быть оседланным, при третьем сигнале бросать конюшня и идти на Литейную, как наиболее возвышенную часть города.
На этот раз выступление, однако, не состоялось, так как в пять часов утра следующего дня, ветер начал стихать, а вода спадать. Ужасный вид представляли собой обломки кораблей, разрушенных мостов и разбитых лодок с телами убитых и раневых людей, несшихся, теперь обратно вниз по течению.
22-го августа меня ожидала большая радость. Государь, особенно довольный сформированными мною эскадронами, их здоровым видом и отличной выправкой, наградил меня орденом св. Владимира 4-й степени. Это был первый орден, который я получил, и поэтому пожалование его доставило мне громадное удовольствие.
14-го сентября 1831 года, вечером, около шести часов, пришла радостная весть о взятии Варшавы и немедленно же весь город был великолепно иллюминован.
21-го сентября в Петербург прибыло тело покойного фельдмаршала графа Дибича-Забалканского (Иван Иванович) и 14-го числа было похоронено. Я участвовал с дивизионом на его похоронах.
6-го октября, по случаю удачного прекращения польского мятежа, на Марсовом поле, в присутствии всех остававшихся в Петербурге войск, было отслужено благодарственное молебствие, в конце которого был дан залп из орудий. Тут произошло небольшое смятение. Непривыкшие к выстрелам лошади кавалерийских частей заволновались, причем сбросили нескольких молодых солдат.
Один из моих людей, тоже упавший с лошади, сломал при этом себе руку. Хотя траур по великом князе Константине Павловиче при Дворе еще продолжался, тем не менее, было разрешено праздновать взятие Варшавы в частных домах. Было дано несколько блестящих балов в городе и его окрестностях. Особым великолепием отличался бал у австрийского посла графа Фикельмона, данный 8-го числа, затем бал у графа Кочубея 11-го числа.
27-го ноября я присутствовал на похоронах княгини Лович, только на несколько месяцев пережившей своего супруга. 29-го числа был на благодарственном молебне по случаю прекращения в Петербурге холеры. 6-го декабря окончился траур и Государь дал большой бал в Белом зале дворца.
13-го декабря я присутствовал на спектакле в Эрмитаже. 14-го декабря, вспоминая 1825 год, Государь, как и в предыдущие годы, посетил в этот день казармы нашего полка. В этот же день я удостоился в первый раз чести быть приглашенным на вечер, в самом интимном кругу в Аничковском дворце. Государь и Императрица принимали тут "как частные люди" своих гостей; трудно представить себе более любезных и гостеприимных хозяев дома, чем император Николай Павлович и красавица-императрица Александра Федоровна.
Число приглашённых не превышало 50-ти человек. Танцевали под звуки фортепьяно с аккомпанементом одной скрипки. Всякий этикет на этих собраниях был изгнан. Государь требовал, чтобы "танцующие не обращали на него внимания и если этого требовали танцы, поворачивались бы к нему спиной". Примером этому был я сам, и я не могу себе отказать в удовольствии вспомнить эпизод, случившийся со мной, на одном из этих прелестных вечеров.
Император Николай I стоял, облокотись на доску камина, и беседовал с фельдмаршалом Паскевичем (Иван Федорович). Сигнал для начала контрданса был дан, пары становились на свои места. Императрица стала, по своему обыкновению со своим кавалером напротив камина. Вдруг генеральша Фредерикс (одна из придворных дам, прибывшая с императрицей из Берлина), с которою я танцевал этот контрданс, заметила, что для императрицы не приготовили vis-à-vis.
Немедленно, потянув меня за собой, она перешла на это место и стала у камина напротив императрицы. Мне благодаря этому пришлось стать спиной к Государю. Видя, мое неловкое положение и мои старания не поворачиваться к нему спиной, Государь взял меня обеими руками за эполеты, повернул к себе спиной и сказал: "Да будешь ты, наконец, стоять спокойно и не вертеться туда-сюда"!
Так продержал он меня во все время контрданса и каждый раз, когда наступала моя очередь танцевать, давал мне маленький толчок, говоря, "марш"! Когда же я возвращался на место у камина, то он, клал снова свои руки на мои плечи, не прекращая при этом разговора с Паскевичем. Императрица, как всегда, сама выбирала своих танцоров.
На эти вечера придворные дамы и фрейлины приглашались по очереди, так как число приглашённых не должно было превышать 50-ти человек (приглашения на такой вечер получались следующим образом. Утром к приглашаемому являлся камердинер Государя со словами: "Их Величества Государь и Императрица приглашают Вас сегодня вечером на чашку чая").
Я никогда я не видел ничего симпатичнее этих вечеров. Редкое веселье, соединенное с высшим приличием и, тем не менее, полным sans gêne (здесь без церемоний), делали эти вечера бесподобными. Так как я много выезжал и танцевал, то все общество было мне хорошо знакомо, а это, конечно еще более увеличивало для меня прелесть этих вечеров.
Вообще положение офицеров Конной гвардии в петербургском обществе было блестящее, нас шутя называли "собственными Царя" и очень завидовали нам.
Редкая красота Государыни везде выделялась из общей массы дам; трудно бывало оторвать глаз от прелестной картины, видя ее танцующей. Петербургское общество тоже не отставало от Двора, балы следовали за балами. Дамы и кавалеры не могли дождаться следующего вечера, когда опять где-нибудь могли собраться. Танцевали без устали, с удовольствием, не так, как в теперешнее время, когда танцуют больше по принуждению. Между фигурами контрданса не садились, и я лично убежден, что "постоянное вскакивание с места, только напрасно утомляет танцующих".