...Вновь послышался звук. На сей раз гостиная стала заполняться шелестом ветерка и едва уловимым тончайшим звоном. Словно мельчайшие беспорядочно парящие золотые пылинки, соприкасаясь, толкаясь и ударяясь, создавали это звучание. Повеяло дуновением, но более ощутимым, чем прежде.
Артемида моргнула, сгоняя нахлынувшие мучительные воспоминания. В том месте, откуда доносился звук, появилось золотое мерцание, складывающееся в контур человеческой фигуры. Когда золотые пылинки выстроились и явили в королевские палаты никого иного, как самого Максимилиана Вольфганга, он вышагнул из золотого света, который дождём осыпался на мраморный пол и растаял, едва коснувшись его холодной поверхности.
Артемида натянуто улыбнулась, и это, как ни странно, придало её лицу ещё большую измождённость и бледность. Вольфганг заложил руки за спину и приблизился к ней.
— Присаживайся, — предложила она, указывая на кресло напротив. Регент сел и внимательно вгляделся в её лицо.
— Теперь рассказывай! Что с тобой происходит? Почему ты словно сама не своя? — начал он без обиняков.
Женщина снова улыбнулась, но уже с теплотой и признательностью. Она знала, что всегда и во всём может положиться на него и поделиться самыми сокровенными тайнами и страхами.
Вольфганг не был готов к тому, что последовало за этой улыбкой. Артемида совершенно неожиданно разразилась рыданиями, спрятав лицо в ладонях. Ошеломление регента было таким сильным, что он потерял дар речи. На его памяти она ни разу не рыдала так откровенно и отчаянно. Он повидал немало трудностей в жизни, но впервые был так растерян, что не находил слов, чтобы успокоить подругу. А его молчание лишь усиливало её стенания.
— Цирцея! — только и произнёс регент надтреснутым голосом.
— Эт-то… прос-сто… н-не… вы-н-носимо… — всхлипывала сквозь рыдания королева. — С-с-начала Ар-тур, п-п-потом… Л-лео… Я н-не-могу б-больше в-в-вынести… э… это в-в-выше… м-моих… с-сил…!
Она рыдала и не могла остановиться. Лишь спустя какое-то время она справилась с собой. Медленно опустив руки, открывая заплаканное лицо, женщина отрешённо посмотрела на друга. Слезы так и струились по щекам.
— Это всё она, — внезапно ледяным голосом прошептала она. — Всё из-за неё — из-за «Мириады». Ненавижу её! Все беды из-за неё…
Вольфганг молчал. Он никогда прежде не видел её такой — злой, отчаянно-мстительной… Из глаз ручьями текли слезы, но регент мог облегчённо выдохнуть: видеть плачущую Артемиду было куда легче, чем рыдающую.
— …Она отняла у меня всё — всё, что было мне так дорого… мой маленький Лео… — продолжала она сокрушаться. Страдания её были безутешны, взгляд далёким и несчастным. В каждом её слове было столько боли, что сердце Вольфганга обливалось кровью. Она, всхлипывая, до боли кусала губы, глаза покраснели от слез, руки дрожали. Это были обычные проявления женской слабости, но при всём при этом в гордой осанке её чувствовались сила, твёрдость и непоколебимость, присущие особам голубых кровей.
Вольфганг с тревогой следил за слишком стремительными переменами в ней, словно она обезумела, но молчал и слушал, позволяя ей выговориться.
— Ты помнишь, как умер Маркус? — неожиданно промолвила она с дрожащими губами и застывшими слезами в глазах.
— Меня же здесь не было, когда это произошло. Я был в России у Воронова, если помнишь, — не спуская с неё тревожных глаз, осторожно напомнил Вольфганг, словно боялся спугнуть бабочку с цветка.
— Это произошло в «Мириаде», — безжизненно, едва слышно произнесла она. — Она словно проклятье, от которого никак не избавиться. Во всех трагических смертях повинна она — это бесполезное творение, которое только губит всех, кто пытается его сохранить.
— Цирцея, ты же прекрасно знаешь, что не права, — мягко проговорил колдун. — Мы нуждаемся в ней больше, чем кажется.
— Нежели? — внезапно резко воскликнула Артемида. Придя в себя, как от пощёчины, она заговорила бодрее, хотя голос ещё дрожал. — Как же так? Но жили же раньше как-то без неё!
— Цирцея! — расстроенно повторил Вольфганг. — Ни ты, ни я, ни кто-либо другой не вправе считать «Мириаду» ненужной и бесполезной. Достаточно вспомнить, кто её создатель.
— Но…
— Нет, Цирцея! Никаких «но» здесь быть не может! — неодобрительно отрезал он. И с огромной болью отметил, что Артемида погрустнела больше прежнего, если это вообще было возможно.
— Что ж, как Хранителю тебе виднее, — пристально вглядываясь в него, заключила королева. Она надеялась поймать Вольфганга внезапностью, но он не проявил никаких эмоций.
— Я устал повторять, что я не Хранитель и никогда им не был!
Этот ответ не удовлетворил королеву.
— Но кто же, если не ты?
Вольфганг оставил этот вопрос без ответа, а Артемида стала искать лазейку в его поведении, которая помогла бы ей вытянуть признание:
— Почему же ты так рьяно её защищаешь?
— Мне казалось, я ясно выразился, — спокойно ответил он. — А ещё я дал клятву Маркусу, и ты, между прочим, тоже. Думаешь, он просил защищать «Мириаду» просто так? Вспомни, каким он был. Как много сделал для нашего будущего, как боролся со злом, как его любили и любят до сих пор абсолютно все. Вспомни, как мы вместе с ним восстанавливали Кристалл!
Его слова вызвали новый поток слёз Артемиды. Она судорожно их глотала. Воспоминания захлестнули и её, и Вольфганга, который на миг стал тем непринуждённым счастливым чародеем.
— Перед твоим приходом я вспоминала ту ночь. Я всё помню, Макс, — хватая ртом воздух, прошептала женщина. — Мы тогда и представить не могли, что все его слова вскоре сбудутся и что его самого не станет.
— Маркус знал, что должно произойти, поэтому и взял с нас клятву. Удивительно, как он был дальновиден! Предвидеть, что «Мириада» станет самым опасным творением за всю историю магического мира…
— А знал ли он, сколько бед принесёт его детище? Сколько жизней она погубит? И стал бы он тогда просить нас оберегать «Мириаду»?
— Да, думаю, знал, — с тяжёлым сердцем признался Вольфганг.
Слёзы снова наполнили глаза королевы. Она была так поражена, что минуту не могла вымолвить ни слова.
— Ты в самом деле так думаешь? — звенящим от негодования и потрясения голосом переспросила она.
— Я уверен в этом! — с твёрдым убеждением ответил регент. Вольфганг славился своей выдержкой, которая в данный момент подвергалась серьёзнейшему испытанию.
Артемида прижала ладони к вискам и замотала головой, не желая в это верить. Белки глаз покраснели от слёз, и голубизна их казалась блёклой.
— Такова жизнь, Цирцея, ничего с этим не поделаешь, — сказал регент, оставаясь спокоен как всегда, но сердце его сжималось от боли и сострадания. Он не мог позволить себе быть другим, иначе она совсем расклеится. Он знал, что ничто кроме его твёрдости, оптимизма, реализма и уравновешенности не поможет ей успокоиться и принять действительность. Хотя это спокойствие поначалу всегда раздражало и выводило её из себя.
— Тебе легко говорить! Это не у тебя «Мириада» отняла всех близких! — с горечью бросила она. — Тебе не понять семей тех, кого больше нет!.. Байон Рэстлес, Деидамия Херд, Делетрикс Маккейн и ещё целые семьи, сколько их было и сколько ещё должно погибнуть?.. И даже Маркуса убила «Мириада».
Вольфганг промолчал, но в глазах отразилась боль. Последнюю фразу она произнесла с немалой долей мести и наслаждения. И он совсем не винил её за это. У неё были причины обозлиться на весь мир и на Маркуса, и на него в том числе...
Начало