11 часть
Автор Жанна Абуева
Часть VI.
(1960-1963)
На дорогах жизни
Глава 1.
Страна переживала «оттепель» принесшую с собой массовую реабилитацию. Одно и то же государство, во главе которого стояли одни и те же люди, вначале заклеймило и казнило своих граждан, а затем простило их, не особо, впрочем, извиняясь, а тем более не каясь. Сотням и тысячам осужденных и репрессированных граждан государство возвращало право на жизнь с поднятой головой, но не все, увы, могли воспользоваться этим правом, будучи давно исключёнными из списка живых. Дожившие же до реабилитации испытывали вместо радости мрачное удовлетворение, оттого что справедливость, пусть и поздновато, а всё-таки восторжествовала. Государство во всеуслышание признало их невиновными!
Свалив совместные грехи на одного человека, Сталина, и поспешно открестившись от того, кого она провозгласила злодеем, Коммунистическая партия продолжала свой путь вперёд, расчищая себе дорогу и не подозревая о том, что впереди её ждёт крах. Ибо не бывало ещё такого, чтобы предательство осталось безнаказанным.
Пока же люди вступили в шестидесятые годы двадцатого века со светлыми надеждами на обновление общества. В стране царил мир и люди были полны веры в хорошее.
Вера эта захватила и маленькую республику на юге великой страны, чьи жители, не жалея сил, трудились на заводах и фабриках, на полях и виноградниках, в колхозах и совхозах, и, конечно же, высоко в горах, прокладывая дороги в самые труднодоступные места, подводя сюда воду, и свет, и средства связи.
Трудовой подъём не обошёл стороною и Буйнакск, где фабрик и заводов было на порядок больше, чем в любом другом из дагестанских городов.
Казалось, что на городок снизошла благодать. Люди жили спокойно, работали с удовольствием, и тянулись друг к другу, и все любили всех, словно после трудных лет войны, голода и разрухи наступила, наконец, эра милосердия и братской любви, даровавшая людям мир, покой и благодать.
Военный гарнизон, издавна располагавшийся в городке, нисколько не тяготил обывателей, а совсем даже напротив, вызывал к себе уважение, основанное на сопричастности к великой победе. Человек в военной форме олицетворял мощную и непобедимую Советскую Армию, и тем уже был славен.
Расквартированные в Буйнакске семьи военнослужащих сразу же по прибытии становились частью единого целого – населения города – и жизнь их здесь была так спокойна и уютна, что перевод на службу в другую точку страны сопровождался огромным сожалением по оставляемому зелёному городку.
Все были на виду у всех, и жизнь текла неспешно и размеренно, и дни походили один на другой, а времена года, чередуясь и сменяясь, как им и положено, сопровождались зимой мягким и пушистым снегом, весной – буйным цветением садов, тополей и акаций, летом – жаркими солнечными лучами, приветливо и дружелюбно гревшими затылки горожан, а осенью – дождём и слякотью, привычной и нисколечко не агрессивной. Словом, зимой была зима, а летом, как и положено, лето.
Планета медленно крутилась, жизнь размеренно текла, люди работали, Коммунистическая партия правила, а царивший в мире непорядок, хотя и возмущал, но и укреплял одновременно в обывательских душах непоколебимое чувство уверенности в завтрашнем дне, и единственной вещью, которая волновала и заботила советских людей, была угроза ядерной войны, но и она не могла вытравить из их сердец уверенного спокойствия. Буйнакцам, во всяком случае, угроза эта представлялась слишком отдалённой, а потому не очень-то их и волновала.
А посему люди продолжали жить беспечно, и работать как надо, и расслабляться на отдыхе возле таких же близких им по крови и по духу людей. Наслаждаясь миром, они предпочитали не говорить о войне, и лишь случавшаяся периодически в их городке воздушная учебная тревога напоминала людям о том, что мир надо охранять оружием.
Глава 2.
Имран и Далгат с самого детства были так дружны, что дома их прозвали «неразлейками». Пожелай кто-то найти между обоими хоть какое-то сходство, то было бы крайне затруднительным, ибо ни внешне и ни внутренне они не были схожи ни в чём.
Обаятельный повеса и неотразимый, словно романтический герой, Имран поразительно напоминал юного Раджа Капура, индийского «бродягу», обожаемого всеми советскими людьми, и мог с первой же минуты расположить к себе кого угодно, если, конечно, желал того. В любой компании он был душой, покоряя всех и каждого и весёлым нравом и обходительными манерами.
- Имран, спой нам что-нибудь, ну пожалуйста! – раздавалось через пять минут после его появления, и он, не заставляя себя долго упрашивать, с удовольствием откликался на просьбы, благо, природа щедро одарила его музыкальным слухом и чудесным тенором.
Далгат был другим. Он не пел и не покорял сердец, предпочитая держаться в тени своего названого брата, но от него исходила внутренняя сила, схожая с внешней безмятежностью мирно спящего, но готового в любую минуту проснуться вулкана.
За его кажущейся медлительностью и даже флегматичностью скрывался цепкий ум, вбиравший в себя огромное количество знаний, в погоне за которыми он не ленился подолгу сиживать в уютной городской библиотеке, или оставаться после занятий в кабинете химии, или физики, или истории, забирая от учителей то, чего не дополучил на уроке.
Он поглощал знания, как голодный едок поглощает хлеб, и в глубине своей пытливой души лелеял дерзкую надежду увидеть мир, хотя и понимал, что это вряд ли возможно, ибо невидимый «железный занавес» прочно держал страну закрытой от остального мира, и лишь некоторым счастливчикам удавалось иногда проникнуть за пределы Союза.
Из смутных детских воспоминаний Далгат вынес комнату, освещаемую лампой под бежевым абажуром, и кресло-качалку, где вечерами любила сидеть с вязанием его мать, а рядом, за письменным столом, ему виделся отец, вечно что-то писавший или просматривавший бумаги, от которых он время от времени отрывался, чтобы подойти к игравшему здесь же, на мягком пушистом ковре, сынишке, и присев на корточки, ласково что-то спросить, а затем, улыбнувшись жене, вновь вернуться к бумагам.
Память мальчика сохранила лишь эту картинку. Смутно помнил он и няню Полю, которая также была частью далёкой махачкалинской жизни и жила теперь где-то в Новосибирске, или Архангельске, словом, где-то там.
Несмотря на то, что отца он не знал, он думал о нём очень часто, особенно когда повзрослел. Вначале репрессировали, потом реабилитировали, и удовлетворение от последнего не могло избавить юношу от горьких и неприятных воспоминаний детства, когда вослед доносились злые выкрики пацанов на школьном дворе: «Эй, правда, что твой отец враг народа? Давай-ка тогда вали отсюдова!»
Задыхаясь от переполнявшей его обиды, он бежал к матери, и она, притянув к себе сына, говорила ласково и одновременно твёрдо:
- Запомни, Далгатик, твой папа никакой не враг! Он был очень честным и очень порядочным человеком, и он боролся за то, чтобы все дагестанцы жили счастливо! Не обращай внимания на этих мальчишек, они просто услышали глупость и повторяют её…
И он, убеждённый в правде материнских слов, отправлялся обратно в школу, с недетским достоинством игнорируя направленные на него косые взгляды.
Дядя Ансар был ему почти как отец. Бывало, когда он трудился в саду, мальчик охотно вызывался помочь ему, и, взяв в руки лопату, старательно вскапывал ею землю, или же сгребал большими непослушными граблями опавшие с деревьев сухие листья, или старательно складывал в ведро созревшие румяные помидоры. Ансар никогда не хвалил и не ругал его, но мальчик постоянно ощущал его доброту и всячески старался сделать так, чтобы в глазах дяди Ансара зажёгся тёплый и одобрительный огонёк.
В тот день, когда Ансар привёз их в Буйнакск, у Далгата появился брат, и всё его детство, и отрочество, и вот теперь юность были неразрывно связаны с Имраном, этим весёлым, открытым и любвеобильным парнем, за которого, если надо, он, Далгат, отдаст свою жизнь.
Все симпатии девушек принадлежали Имрану, а Далгат лишь улыбался и говорил про себя: «Ну, а кому же ещё?» Сам он не был влюбчив и не имел пока что любовного опыта, хотя Имран и искушал его нередко, предлагая познакомить с какой-нибудь городской красавицей. Скоротечные и поверхностные романы не интересовали Далгата, а девушку своей мечты он пока ещё не встретил, да и не знал толком, какой именно должна быть девушка его мечты. Она должна быть… должна быть… Короче, одна на всю жизнь. Художественные описания не вмещались в какие-то определённые рамки внешности, и юноша не сомневался, что узнает её среди тысячи других.
Он не торопит судьбу, и всё будет так, как и должно быть. Он встретит эту девушку, возьмёт её за руку и приведёт к матери. И мама, конечно же, благословит их любовь. Она посвятила ему всю жизнь, и её благословение очень важно.
У Далгата с матерью, кроме семьи Ансара и Айшы, не было никого. Была, правда, ещё Роза Готлиб, соседка и она же подруга матери, с которой Шахри подружилась на почве одинаковой любви к искусству и книгам.
Родители Розы Готлиб жили в Буйнакске с незапамятных времён. Когда-то её отец, Соломон Готлиб, работал в должности главного бухгалтера водоканалхоза и был после очередной ревизии арестован, а затем и осуждён сроком на пять лет, не сделав ни единой попытки доказать, что во всём виноват не он, а его начальник Магомедалиев, который его и подставил. Последний, отделавшись испугом и заработав сопровождавший его потом всю жизнь недуг под названием угрызений совести, взял себе другого главного бухгалтера и, уже наученный горьким опытом, проявлял в делах крайнюю осторожность.
Соломон Готлиб, отсидев срок, в Буйнакск уже не вернулся, а уехал в Подмосковье, где и остался жить, устроившись работать бухгалтером на люберецком хладокомбинате. Позднее к нему поехала его супруга Тамара.
Их дочка Роза, красивая девушка с пышными кудрявыми волосами и большими, слегка навыкате, чёрными глазами, осталась жить в здесь, работая библиотекаршей в одной из буйнакских школ.
Её выразительная еврейская красота с первого же взгляда покорила бравого капитана Борю Колесникова, увидевшего её сидящей на скамейке в городском саду с томиком Маяковского, которого он обожал.
Свадьбу они сыграли в квартире Бори, которую он, уже майором, получил в Буйнакске сразу после того, как их расположенная в Германии войсковая часть была расформирована, и его направили на службу в Дагестан.
Роза Готлиб жила мирно и безмятежно со своим майором, и их семейная идиллия изредка нарушалась лишь по причине противоречий во взглядах на того или другого литературного героя или героиню. Так, боря считал Анну Каренину падшей женщиной, а Роза доказывала ему обратное, категорически отстаивая право бедной Анны на любовь и горячо защищая её от нападок своего мужа.
Литературные взгляды Розы и Шахри целиком совпадали, и обе женщины часами обсуждали с увлечением прочитанное и делились друг с другом интересными книжками.
Когда-то у Розы случился выкидыш, и после этого дети у них так и не появились. И всю свою нерастраченную материнскую нежность Роза Готлиб обратила на Далгата, которого искренне считала очень смышленым и талантливым мальчиком, и которого постоянно баловала, пичкая шоколадными конфетами и радушно угощая варениками с вишней, изготовленными по особому, ей одной известному, рецепту. Муж Розы, Боря Колесников, поддерживал её такое мнение, и не раз супружеская чета, полушутя, предлагала Шахри усыновить Далгата.
- Ты молодая, ещё можешь выйти замуж и народить детей, - говорила Роза подруге. – Отдай нам своего сына, и мы сделаем для него всё и даже больше, и ты увидишь, как будет счастлив!
Шахри, смеясь, отмахивалась от подруги.
- Замуж я уже не выйду, - говорила она, - для меня главное, чтобы моему Далгатику было хорошо. А где гарантия, что какой-то чужой мужчина, который захочет на мне жениться, полюбит и моего сына тоже? И потом, Манапа мне никто не заменит!
- Глупенькая ты, – втолковывала ей Роза. – Только мы, женщины, всю жизнь можем хранить верность одному мужчине и никого к себе не подпускать. Думаешь, если бы, не дай Бог, ушла ты, а не твой муж, то он бы так и остался на всю жизнь вдовцом? Чепуха! Мужчины просто не могут оставаться одни и целиком и полностью посвящать себя детям. Им просто необходим кто-то, кто был бы всегда рядом…
- Ну почему же, - пыталась защитить мужчин Шахри. – Я знаю мужчин, которые, овдовев, больше так и не женились…
- Таких почти нет, а если и есть, то это как раз-таки исключение из правила! Их единицы, можешь мне поверить! Так что, отдаёшь Далгатика или нет?
- Перестань, Роза! Даже шутить не хочу об этом!
Спустя год Борис получил назначение в Ленинградскую область и, сдав квартиру государству, они с Розой отбыли на новое место жительства.
Глава 3.
Казённая мебель, несмотря на массивность, совершенно безлико смотрелась в этом служебном помещении с выкрашенными в бежевый цвет стенами, нижняя половина которых была отделана коричневыми деревянными панелями. В центре стены висел над письменным столом портрет генсека Хрущёва, вывешенный здесь, очевидно, не так давно, факт чего выдавал сравнительно свежий слой краски, на добрые четверть метра отстоявший от хрущёвского портрета.
Ясно, что висевший тут до Хрущёва портрет Иосифа Виссарионовича занимал на стене гораздо большую площадь, успела подумать Шахри, пока секретарь обкома Идрисов откашливался, собираясь начать свою перед нею речь.
- Мы пригласили вас для того, чтобы сказать вам, что ваш муж, Алибеков Манап Абдурагимович, не был ни в чём виноват перед страной и народом. К сожалению, он был несправедливо осужден, но теперь, когда полностью установлена его невиновность, мы можем сказать вам, что он не был врагом народа, а был достойнейшим сыном Дагестана и… Коммунистической партии! Вот подтверждающий документ!
Произнеся с пафосом всю тираду, чиновник умолк в ожидании ответной реакции. Её не последовало.
Прямая и неподвижная, как изваяние, Шахри сидела напротив чиновника и застывшим взглядом смотрела сквозь него. Она смотрела назад, в своё далёкое прошлое, в котором она была так недолго счастлива и которое сменилось затем на пожизненное вдовство.
А чиновник в свою очередь разглядывал эту высокую седовласую женщину в строгом чёрном платье без единого украшения, и думал о том, что надо побыстрее закончить эту процедуру, потому как времени мало, а государственных дел, напротив, много.
Не дождавшись ответа, он откашлялся и провозгласил торжественно:
- Хочу вас заверить, что память о вашем муже навсегда сохранится в сердцах… в сердце нашего народа!
Он вздохнул с облегчением и снова замолчал. Присутствие этой женщины его тяготило, и он уже мечтал, чтобы она быстрее покинула его кабинет.
- До свиданья! – сказала Шахри и направилась к двери, нервно сжимая в руках врученную ей чиновником бумажку, оповещавшую мир о том, что её Манап реабилитирован посмертно.
Итак, государство спешно отмывало грехи перед своими гражданами.
Не ограничившись бумажкой, оно продолжало проявлять великодушие, и в один прекрасный день предоставило жилплощадь семье Алибекова Манапа. Красивый дом в три этажа, утопавший в молодой зелени недавно разведённого сквера, был первым многоэтажным зданием в маленьком Буйнакске, чьи дома были похожи один на другой и носили характер одноэтажных частных построек. Взволнованная Шахри переступила порог новенькой двухкомнатной квартиры, пропитанной свежим запахом извести и красок, и огляделась. Квартира была залита солнечным светом, а за окном приветливо шумела листва. Женщине подумалось, что в её жизни это первое принадлежащее ей жильё. Сначала она жила в доме Ибрагим-бека, затем в казённой государственной квартире, потом судьба привела их с сыном в семью Ансара и Айшы, и лишь теперь, когда большая часть жизни уже прожита, ей предстоит жить у себя дома. Что ж, по крайней мере, она может быть спокойна, что её сыну есть куда привести невесту.
Глава 4.
- Малика, давай скорее, мы можем опоздать!
Зумруд уже сняла свой белый врачебный халат и ждала теперь с гримасой нетерпения, пока Малика, сосредоточенно сдвинув брови, закончит дописывать историю болезни очередного пациента.
Малику и Зумруд объединяла не только общая профессия, но и близкая семейная дружба. Нередко после работы или по выходным дням они заглядывали друг к другу «на огонёк» и тогда их домашние вечера превращались в весёлые и озорные посиделки, где муж Зумруд, Халил, охотно брал на себя роль тамады, исполняя её с большим остроумием и блеском.
Уютная махачкалинская квартира Юсупа и Малики славилась гостеприимством своих хозяев, точно так же, как некогда она радушно распахивала двери перед многочисленными гостями покойных родителей Юсупа, Магомеда Дибировича и Зинаиды Сергеевны.
Стихи, правда, сейчас почти не звучали, зато звучала музыка, и царил гомон оживлённых голосов. Друзья и соседи, коллеги и приятели запросто и с удовольствием приходили в этот дом, где царила атмосфера радушия и уважения, любви и счастья.
Обожание, которым окружил Малику её муж, было предметом неистощимых шуток со стороны мужской половины друзей дома, равно как и беззлобной зависти со стороны женской половины, то и дело указывавшей своим мужьям:
- Вон, посмотри на Юсупа, как он носится со своей женой, не то, что ты!
- Слушай, Юсуп, не горское это дело – выставлять напоказ свои чувства! Прекрати-ка носиться со своей женой, а то моя меня уже заклевала! – говорили ему друзья, а он лишь улыбался счастливой улыбкой и обращал очередной восхищённый взгляд на Малику. И от этого его обожания молодая женщина ещё более расцвела, и румянец на её щеках заалел ещё ярче, а большие изумрудные глаза излучали неподдельное счастье.
«Я счастлива! – говорила она себе. – У меня чудесный муж, любимая работа и… я счастлива!»
Марата она не вспоминала. Он остался в далёком прошлом, и, рассказав о нём мужу в начале семейной жизни, Малика задвинула эту историю в самый тёмный и необитаемый уголок своей памяти.
- Ну, всё-всё, хватит! – торопила её Зумруд. – Если прямо сейчас не выйдем, то не успеем к началу.
Когда они, запыхавшись, подошли к красивому и величественному зданию Дагестанской филармонии, Юсуп с Халилом уже поджидали их у нижней ступеньки лестницы, один за другим поглядывая в нетерпении на часы.
- Эти женщины могут хоть когда-нибудь приходить вовремя? –осведомился Халил, возведя глаза вверх и обращая свой вопрос к воздуху.
- Как назло, сегодня было много больных, - принялась оправдываться Зумруд, но муж, подхватив её под локоть, уже увлёк за собою по лестнице, ведущей к входу в здание, со словами:
- Ни слова о больных! Хотя бы здесь подумай о здоровых, в частности, обо мне!
Малика и Юсуп, поднимаясь следом, обменялись друг с другом взглядом, сказавшим, что оба соскучились.
Юсуп заведовал хирургическим отделением в центральной больнице города, и уже успел приобрести репутацию блестящего практического хирурга, не отказывая в помощи ни одному больному, тем более прибывшему с гор. Малика также работала врачом-терапевтом в одной из махачкалинской больниц, и у супругов вошло в привычку вечерами за ужином с увлечением делиться впечатлениями дня.
Фойе быстро заполнялось людьми, пришедшими послушать произведения дагестанских классиков. Филармония была местом, куда охотно приезжали известные певцы и музыканты, на которых не менее охотно шла дагестанская публика. Культурная жизнь Махачкалы была оживлённой и активной, и люди, отработав день, спешили после службы вкусить удовольствие на концертах, или в кино, или в театре, куда они отправлялись целыми компаниями или семьями.
Музыкальный Дагестан изобиловал именами успевших уже прославиться Сергея Агабабова, Готфрида Гасанова, Наби Дагирова, и всё больше приобретали популярность молодые и талантливые Мурад Кажлаев и Ширвани Чалаев.
В фойе уже собрались люди, и мужчины, поглядывая по сторонам, терпеливо ждали, пока их принаряженные жёны подправят перед стоявшим у стены огромным зеркалом последнюю складку, или оборку, или тщательно завитый локон.
- Ой, Малика, здесь все такие нарядные, а мы с тобой даже не успели привести себя в порядок! – сказала Зумруд, с любопытством оглядывая публику.
- Да вы и без того тут самые красивые! – сказал Юсуп, смотря на жену так, что было совершенно ясно, кто именно здесь самый красивый.
Прозвучал первый звонок, приглашавший людей скорее занять свои места, и публика устремилась в зал.
- Смотрите, смотрите, вон Расул Гамзатов! – воскликнула Зумруд, показывая на группу людей, окружившую известного поэта, весело рассказывавшего что-то и поворачивавшегося время от времени к своей супруге Патимат, красивой стройной брюнетке с уложенными в гладкую причёску волосами. – Вот бы подойти к нему!
- И что ты ему скажешь? – насмешливо спросил её Халил. – «Ой, уважаемый Расул Гамзатов, я так люблю ваши стихи, особенно те, помните: «Как живёте-можете, женщины-голубки?» А они отвечают: «Если муж хороший, плохо всё равно!»
- А что ты имеешь против его стихов? – обиделась на мужа Зайнаб.
- Да нет, мне его стихи как раз нравятся!
- Он просто ревнует тебя к Расулу Гамзатову! – сказал Юсуп и подмигнул Малике.
- Конечно, ревную, вон он какой носатый, знаменитый, куда мне до него! – сказал Халил, и в этот момент прозвучал второй, а следом и третий звонок, и в зале сразу стало тихо.
Высокий сильный голос Исбат Баталбековой, которую народ прозвал «дагестанским соловьём», разносился под сводами концертного зала, заполняя собою всё пространство вокруг, и все, кто сидел в зале, начиная от билетерши и кончая первым секретарём обкома партии Данияловым, забыв о каждодневной рутинной суете, зачарованно внимали этому необыкновенному голосу, обладательница которого щедро делилась сейчас с ними даром, ниспосланным ей с небес.
Когда закончился концерт и стихли долго не умолкавшие овации, публика неохотно покинула зал и плавно перетекла на улицу Уллубия Буйнакского, заполненную гуляющими, несмотря на поздний час, людьми.
Буйнакская, как все её называли, была не просто улицей, а являла собой средоточие горожан, место, где отдыхающая махачкалинская публика мирно и степенно совершала свой ежевечерний променад. Люди неторопливо прогуливались взад и вперёд по небольшому пятачку, с одной стороны которого был вход в приморский парк, где была летняя кино- и танцплощадка, и где простирался посреди зелени уютный приморский бульвар, с которого открывался весьма приятный для глаза вид на Каспийское море. В самом центре Буйнакской гордо возвышалось красивое здание гостиницы «Дагестан», напротив которого располагался Русский театр, прямо за которым небольшой улочкой можно было выйти к филармонии. А дальше было море.
Буйнакская завершалась круглой привокзальной площадью, где также было множество народу, чаще прибывавшего сюда, нежели отсюда уезжающего. Между вокзалом и городским пляжем располагался порт, и потому остановки поездов, здесь проходящих, так и объявлялись «Махачкала-порт», тогда как под «Махачкалой-сорт» подразумевалась так называемая Махачкала-1-я, сортировочная.
Как и всегда, Буйнакская сейчас была запружена гуляющими людьми, которые с нескрываемым интересом глядели сейчас на вышедшую с концерта группу руководителей республики, среди которых особенно выделялся импозантный и интересный первый секретарь обкома Даниялов. Рядом с ним шла его супруга Хадижа, невысокая полноватая женщина с приятным лицом и острым взглядом пытливых карих глаз, к которой сопровождающие проявляли явный пиетет. Чуть позади, что-то оживлённо обсуждая, шли остальные республиканские начальники, хорошо известные дагестанцам в лицо Тахтаров, Хашаев, Амирханов, Шамхалов, и среди них поэт Гамзатов, сыпавший остротами, которые были присущи лишь ему одному. Особый интерес у публики вызывала очень похожая на артистку Быстрицкую Роза Эльдарова, женщина такой яркой внешности, что люди останавливаясь, провожали её восхищёнными взглядами. Белоснежное лицо Эльдаровой с огромными выразительными глазами, точёным носиком и очень женственной, но одновременно и волевой линией губ, узнавали даже те, кто никогда её прежде не видел. И многие женщины, бессознательно подражая ей, гладко зачёсывали свои волосы, собирая их затем в низко скрученный валик.
Малика, бывшая после концерта в состоянии приятного возбуждения, почти не слушала того, что ей говорила шедшая рядом Зумруд, и не сразу услышала чей-то оклик, донесшийся до неё сквозь гомон оживлённых людских голосов:
- Малика! – повторил голос из её юности, и ещё до того, как обернуться, она уже узнала его.
* * *
Перед ней стоял Марат, изменившийся и посолидневший, но всё равно реальный. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде сквозило восхищение и неподдельная радость, словно и не было между ними того его жалкого и трусливого предательства. Рядом с Маратом, маленькая и неказистая, стояла та самая дочь профессора Хасбулатова, на которой он когда-то под давлением родителей согласился жениться.
Малика от неожиданности растерялась, однако сразу взяла себя в руки и, коротко кивнув Марату, повернулась к стоявшему рядом с ней Юсупу. Взгляд последнего не выражал никаких эмоций, но она почувствовала, что муж прекрасно понял, что стоящий перед ним довольно известный уже в городе профессор и есть тот самый человек, о котором она ему рассказала в начале их брака.
- Малика, я очень, очень рад видеть тебя! – произнёс Марат, не замечая образовавшейся вокруг небольшой пробки.
Молодая женщина не смогла заставить себя из вежливости произнести в ответ то же самое, и сказала просто:
- Познакомьтесь! Это мой муж Юсуп, а это наши друзья, Халил и Зумруд! А это… - добавила она, помедлив, - мой бывший сокурсник.
Мужчины обменялись рукопожатиями, и Марат в свою очередь представил супругу, которая, кивнув коротко, принялась осматривать всю компанию цепким и холодными взглядом.
После неловкой паузы Малика сказала:
- А теперь извините, нам пора домой. Всего вам доброго!
- Но… может, посидим где-нибудь, выпьем кофе, поедим мороженое? Всё-таки, столько лет не виделись! – сказал Марат, по-прежнему не отрывая взгляда от Малики.
- Нет-нет, нам действительно нужно идти!
Она повернулась и пошла вперёд, не дожидаясь, пока остальные распрощаются. Настроение было омрачено, а концерт забыт. Весь обратный путь она была молчалива, сдержанно и коротко отвечая на реплики Халила и Зумруд.
- Малика, что это с тобой? Ты нездорова? – спросила её подруга.
- Да нет, всё хорошо! – поспешно ответила Малика и ощутила в этот момент на себе взгляд Юсупа. В его взгляде сквозило привычное обожание, и в то же время он был испытующим, будто спрашивал: «Ты в порядке? Всё по-прежнему?»
Глядя ему в глаза, Малика повторила:
- Всё в порядке! Я абсолютно здорова!
Дома Малика приготовила ужин и накрыла на стол, сделав это не на кухне, как обычно, а в гостиной, и сервировав стол на двоих с такой торжественностью, как если бы встречала гостей. Затем она села напротив мужа и обратив на него сияющий взгляд, сообщила о том, что беременна.
Услышав долгожданную весть, Юсуп вскочил и подняв Малику на руки, закружился с ней по комнате.
Глава 5.
- Верно говорят, что Буйнакск – город цветущих акаций и красивых девушек!
Абакар неохотно отвёл взгляд от проходившей мимо девушки и весело подмигнул друзьям. Субботний день клонился к вечеру и, как всегда в этот час, центральная улица города была полна отдыхающих.
Имран с закадычными друзьями Абакаром и Даудом сидели на одной из многочисленных скамеек, разложенных вдоль живописногобульвара, протянувшегося по главной улице до самой площади, и тоже предавались отдыху, неторопливо потягивая папиросы «Беломор» и разглядывая проходивших мимо девушек.
Девушек было много, но Имран, не признаваясь самому себе, нетерпеливо ждал одну. Он совершенно точно знал, в какое время она возвращается с занятий в педучилище, и ждал её появления, то и дело незаметно для остальных поглядывая в ту сторону, откуда она должна была появиться.
С того дня, когда Имран увидел её на свадьбе сестры, все его помыслы были устремлены только к ней. Фарида, некогда бывшая для него «малявкой» с соседней улицы, совершенно нежданно вторглась в его самые сокровенные мысли, заставляя их крутиться с бешеной скоростью, едва лишь он успеет о ней подумать.
Беда была в том, что девушка не удостаивала его и взглядом. Она не замечала ни самого Имрана, ни его верное окружение. Вот и сейчас, проходя мимо сидевших на скамейке парней, она и бровью не повела в ответ на тираду Абакара о девушках и акациях.
Весь его богатый опыт общения с противоположным полом не помогал Имрану и близко подойти к Фариде. Она его игнорировала, как игнорировала и остальных городских ребят. Её тёмные глаза равнодушно смотрели мимо них, а, главное, мимо Имрана, и это было нестерпимо.
По ночам, когда все в доме спали, он выходил в сад и, раскинувшись в гамаке, курил одну папиросу за другой, и всё смотрел вверх, на звёзды, ярко светившие с бездонного чёрного неба, и посреди этих звёзд ему виделось лицо Фариды с её матово-нежной, персикового оттенка, кожей, красиво очерченным ртом с чуть припухшей нижней губой и большими тёмными глазами, насмешливо глядевшими на него и словно говорившими: «Не достанешь!»
«Достану!» - обещал он посреди ночного сада, раззадоренный её недосягаемостью.
В одну из таких ночей к нему внезапно пришло озарение. Он знал, что надо делать. В конце концов, они живут на Кавказе, а не в какой-то там Европе или Латинской Америке.
Глава 6.
- Ешь, сыночек, на здоровье!
Айша поставила перед Имраном блюдо с хинкалом и, присев на краешек стула, любовно смотрела, как он отправляет в рот куски пышного аварского хинкала, щедро политого густой ароматной подливой из томата, приправленной измельчённым чесноком.
Хинкал традиционно был главным блюдом в доме Ансара, как, впрочем, во всех без исключения дагестанских домах. Неважно, звался ли он аварским или лакским, кумыкским или даргинским, он отличался лишь формой, а основу составляли всё те же вареное мясо, пресное тесто и чесночная подлива с помидорами или кислым молоком домашнего изготовления.
Хинкал был один вкуснее другого, и жители страны гор, как в аулах, так и в городах, задолго до наступления холодов, спешили запастись засоленным и высушенным мясом коровы или барана, чтобы потом, зимними вечерами, за большим или маленьким столом, полакомиться с домочадцами и теми из родичей и друзей, кого Всевышний направит в их дом.
Имран, поглощённый своими мыслями, ел торопливо и рассеянно, и Айша, заметив отсутствующий взгляд сына, спросила обеспокоенно:
- Ты случайно не заболел?
- Нет, мама, всё в порядке. Хотя… есть кое что…
Помедлив, он сказал с наигранной весёлостью:
- Я… я решил жениться!
- Вот как? - Айша, как ни старалась, не смогла сдержать улыбки. – И кто же твоя избранница… на этот раз?
- Не смейся, мама! У меня всё по-настоящему… на этот раз!
Юноша поднялся из-за стола и принялся шагать взад и вперёд по комнате.
- Раз так… то я тебя внимательно слушаю! Только, прошу тебя, не ходи туда-сюда, а сядь!
- Мам, я и в самом деле хочу жениться… потому что… потому что иначе мне её не заполучить! – воскликнул взволнованно юноша.
- Да? Уже неплохо! Девушка, видно, серьёзная!
- Ещё какая!
Айша с удивлением отметила про себя подъём, с каким её сын произнёс эти слова.
- Но, может, всё-таки скажешь, кто она?
- Это… Короче, это Фарида… дочка дяди Саидбека! – выпалил Имран, густо покраснев, чего с ним никогда не случалось.
- Фаридочка?! О Аллах, неужели мой сын остепенился? – воскликнула обрадованная Айша. – Мы с Ансаром и не мечтали о том, что ты сделаешь такой чудесный выбор!
- Честно сказать, мама, я уже давно обратил на неё внимание, но… я её стесняюсь!
- Ты стесняешься? Вот теперь я вижу, что на этот раз действительно всё по-другому! Твой отец будет рад, когда ты скажешь ему об этом…
- Мам, - нерешительно произнёс Имран, - а может, лучше ты скажешь?
- Имран! – укоризненно воскликнула Айша. – Ну почему ты не можешь сам поговорить со своим отцом?
- Потому… что он не воспримет это всерьёз. Папа считает, что я ветреный и… и всё такое…
- Признайся, что ты сам не раз давал ему повод так думать! А сейчас именно тот случай, когда ты можешь его переубедить. Я уверена, что он будет доволен!
- Ладно… я поговорю с ним! – неохотно согласился Имран.
Разговор с отцом получился совсем коротким, но и конкретным. Ансар действительно был доволен, узнав о выборе сына, но после слов одобрения сказал, жёстко глядя Имрану в глаза:
- Женитьба – это дело чрезвычайно серьёзное! Люди женятся один раз и на всю жизнь. Когда ты просишь у отца руки его дочери, то это значит, что ты готов нести ответственность за неё и в её лице за будущее потомство. Если ты и в самом деле готов нести такую ответственность, то я с радостью благословлю твой выбор и поговорю с Саидбеком.
- Да, папа, я готов! – не раздумывая, ответил Имран и лицо его расплылось в счастливой улыбке.
Глава 7.
Чрезвычайно обрадованный выбором сына, Ансар не стал откладывать вопрос его женитьбы в долгий ящик и прямиком направился к жившему на соседней улице Саидбеку.
Саидбек принадлежал к тем почтенным буйнакцам, кто и не думал сторониться Ансара после его возвращения из ссылки, а, напротив, всячески подчёркивал своё доброе и уважительно отношение к последнему, а посему встретил его приветливо и в высшей степени радушно, наказав жене поставить на стол всё, что есть в доме.
В своё время Саидбек и сам чудом избежал ареста, когда однажды в кругу приятелей, заметил, что по своему качеству немецкие папиросы куда лучше наших, и данное замечание, тут же став достоянием соответствующих органов, едва не стоило ему свободы. Во всяком случае, парню долго пришлось доказывать органам, что он всю жизнь курит только отечественные папиросы, а о немецких всего лишь читал в журнале.
Этот неприятный случай стал для Саидбека хорошим жизненным уроком, после которого он уже ничего подобного ни при ком не говорил, а лишь рассуждал пространно об особенностях климата того или иного региона.
Профессия ювелира, которой он овладел ещё до войны, давала ему возможность жить не только безбедно, но и делать неплохие отложения на «чёрный» день.
Чёрный день случился в его жизни, когда пришлось хоронить жену, и тут не помогли никакие сбережения. Фатиму сбил грузовик, управляемый пьяным водителем, и молодая женщина погибла прямо возле своего дома, оставив крошечную дочурку Фариду на безутешного Саидбека.
Спустя пару лет после гибели жены он вновь женился, исключительно по причине того, чтобы у его дочери была мать, пусть неродная, но способная помочь ему поднять девочку.
Для этого он искал такую женщину, которая не может иметь своих детей, а потому перекинет всю свою любовь на его ребёнка.
Помогли родственники. Они нашли для Саидбека такую женщину, и вскоре Разия-ханум, привлекательная молодая женщина лет тридцати, обладательница прелестных ямочек на всё ещё розовых и свежих щёчках, с которой её первому супругу пришлось с большой неохотою развестись под давлением родни именно по причине неспособности её к деторождению, переступила порог зажиточного дома Саидбека, став полновластною его хозяйкой.
Она тут же окружила ребёнка заботой и вниманием, одаряя девочку щедрыми порциями ласки, в особенности возраставшей в присутствии Саидбека, чем последний был чрезвычайно доволен.
Взяв в дом хозяйку не столько для себя, сколько для своей осиротевшей дочери, мужчина и сам не заметил, как полностью подпал под очарование новой супруги, и воспоминания о первой, совсем юной жене, погибшей столь трагически, тревожили его теперь всё реже, вытесняемые реальным настоящим в лице Разии-ханум с её очаровательными ямочками и щёчками.
Именно ей посвящались теперь чудесные изделия из золота и драгоценных камней, которые Саидбек искусно изготавливал сам либо приобретал в большом количестве у торговцев.
Фарида росла застенчивым и угловатым ребёнком. Мать свою она почти не помнила, и подолгу рассматривала её старую пожелтевшую фотографию, внимательно всматриваясь в малознакомое лицо и дорисовывая в своём воображении те черты, которые ей хотелось бы видеть в матери.
К Разие-ханум девочка была весьма привязана, называя её «мамой», да и считая её таковой. Где-то, однако, на самом дне своего сердца, она испытывала определённого рода смущение, словно считая себя изменницей по отношению к памяти Фатимы.
По мере того, как Фарида росла и превращалась в весьма интересную молодую девушку, унаследовавшую от своего отца статность и прямую осанку, а от матери чудные каштановые волосы и яркие выразительные черты лица, угловатость и застенчивость сменились мягким спокойным достоинством и приветливым обаянием, привлекавшим к девушке людей самых разных возрастов, а детей в особенности.
Фарида боготворила отца и во всём была ему послушна. Она знала, что будущность её будет именно такой, какой видит её для своей дочери Саидбек, и что мужа ей также выберет отец, и девушка и мысли не допускала, что может в чём-то его ослушаться. Она выйдет замуж за того человека, на которого укажет отец, и… ей очень хотелось, чтобы этим человеком стал Далгат.
* * *
- Я очень рад, дружище, что мы с тобою будем не только соседями, но теперь уже и родственниками! Нисколько не сомневаюсь, что моя дочь станет для вас хорошей невесткой и обретёт в вашем лице любящую семью...
Саидбек был доволен. Ансар и Айша ему импонировали, и то обстоятельство, что они принадлежали к хорошим кази-кумухским тухумам, укрепляло его уверенность в том, что он поступил правильно, дав отцовское согласие на брак своей дочери с сыном Ансара. Происхождение в такого рода вопросах значило очень многое. У дерева с хорошими корнями не может быть плохих плодов, а в жилах Имрана, являвшегося внуком самого Ибрагим-бека Кази-Кумухского, пусть даже и отправленного в ссылку, течёт благородная кровь, которая перейдёт к его, Саидбека, потомкам, смешавшись в них с его кровью, тоже весьма благородной.
Ансар был известен как солидный и респектабельный мужчина, надёжный друг и добропорядочный семьянин. Их семьи подходили друг другу, а потому и дети их тоже подойдут.
- Тогда по рукам! – сказал Ансар. – И пусть этот мой приход в твой дом, дорогой Саидбек, станет прекрасным началом наших будущих родственных отношений!
Возвратившись домой, Ансар рассказал жене о разговоре с Саидбеком.
Айша была счастлива. Она уже любила эту девочку, Фариду, которой предстояло стать женой её сына, войти в их семью и продлить их род. Ей очень хотелось стать настоящей матерью для этой рано осиротевшей девочки, и в мечтах она рисовала себе радужные картинки будущей жизни, в которых они с Ансаром, окружённые детьми и многочисленными внуками и правнуками, обращают друг к другу улыбающиеся лица и обмениваются понимающими взглядами, в которых читается любовь, и радость, и весь их совместный путь, такой сложный и тернистый, но и полный незабываемых чудных воспоминаний.
Она поделилась своей радостью с Шахри, и та от души пожелала счастья и Имрану и всей ансаровой семье, а Айша, в свою очередь, пожелала подруге такого же радостного дня для её Далгата.
Продолжение следует....