***

— Кто они?

Человек без нации и возраста не спешил с ответами. Беспрерывно потягивая вонючую папироску, откровенно в меня пялился. Мутные с покрасневшими белками глаза медленно блуждали от лица к запястьям, от пальцев к волосам. Взгляд впивался в уши и губы, дымные кольца тяжело висели в воздухе, на столе мёртвым грузом пылилась бесполезная рация.

— Дети. Просто дети.

— Почему такие… — я замялась.

— Дикие? — оскалился собеседник. Его глаза на мгновение вспыхнули недобрым огоньком. Доброжелатель (так он просил его называть) буквально вкрутил окурок в слоистый от грязи стол.

— …хотела сказать, странные, но да — дикие уместнее, — извиняющимся тоном призналась я.

Перед моими глазами вновь возникли Владик и кромешная темнота сырого подвала. Барабанные перепонки подёрнулись эхом от хруста сорванного с камеры и посланного в ближайшую стену фонаря. Мурашки по коже побежали с той же скоростью, с которой Влад выбирался на улицу. Без меня. Без камеры. Без стыда и совести.

— Не мы такие, жизнь такая, — съязвил Доброжелатель.

— Сколько их?

Человек напротив пожал плечами. Засаленный воротник приподнял неопрятную бороду, из неё посыпался пепел.

— Несколько. Не меньше пяти, думаю.

«Больше», — подумала я, тяжело вздохнула и подняла руку к шее. Здесь, в районе сонного треугольника, я тогда уловила прерывистое чужое дыхание. От Владика простыл след, мои глаза постепенно привыкали к темноте, из глубины нарастал шум приближавшейся стаи.